Польский вопрос
Шрифт:
Отойдя так, что их уже не слышали остальные, мать спросила:
— Ты что же, звала ее? Он этого хотел?
— Прямо нет. Но я видела, что ему будет приятно, если мы… если она…
— Понимаю, понимаю… Умно, маленькая моя Жануся. Я и не думала, что ты такая ловкая дипломатка. Впрочем, удивляться нечего: любовь всему научит. Знаешь, когда я была очень влюблена в твоего отца и нам нельзя еще было открыто иметь свидания…
— Мама, — довольно решительно перебила Жанетта, знающая наизусть сентиментальные до приторности воспоминаниясвоей многоопытной мамаши, — если
— Ну конечно: и таракан, рассердившись, может в ухо залезть… Я же разве не знаю света и людей… Когда за мною ухаживал герцог…
Но Жанетта дальше не слушала; кивнув ласково и признательно графине, она прошла дальше и скрылась за анфиладой комнат, направляясь в дальнюю гостиную, где ожидала ее женщина, место которой во дворце Константина так властно и прочно заняла она сама.
— Как я рада вас видеть! — первая заговорила на пороге Жанетта и с улыбкой привета, с протянутой рукой пошла к Фифине, которая быстро поднялась с кресла, в котором сидела, и впилась глазами в счастливую соперницу.
И раньше случалось Фифине встречать Жанетту; предчувствуя правду, француженка искала случая видеть девушку, но приходилось это делать урывками, осторожно, чтобы не вызвать гнева в Константине.
Теперь они стояли одна против другой на расстоянии протянутой руки.
Не опуская взора, с почтительным реверансом приняла руку княгини полковница Вейс и неуверенно проговорила:
— Я так счастлива, принцесса, что имею случай и возможность принести вам лично свои поздравления и пожелания всего лучшего в новой жизни! — Обе несколько мгновений, словно забывши свои роли, стояли и молча глядели одна на другую.
Жанетта тоже впервые могла хорошенько вглядеться в задорный, но не совсем правильный облик, каким отличалась "пани полковница".
Конечно, и госпожа Вейс, собираясь сюда, постаралась привести себя в наилучший вид. Но увы! Эти старания, пожалуй, только повредили бедной женщине.
Косметики, к которым слегка прибегала француженка, теперь наложены были слишком сильными мазками, в надежде скрыть красноту заплаканных бессонными ночами глаз, сухость бледной, одряблевшей кожи, и румянец слишком ровно и молодо вырезался на искусственной и потому мертвенной белизне остального лица…
Если кое-что было замазано, скрыто, то сама гримировка заставляла предполагать, что за ней таится нечто весьма непривлекательное…
И, несмотря на все это, Фифина не была смешна.
Слишком скорбно смотрели ее усталые, лихорадочно сверкающие глаза, две горькие черты прорезались по сторонам рта, губы которого порою словно против воли кривились не то улыбкой, не то спазмом от подавляемых, готовых хлынуть наружу рыданий.
Все это заметила и поняла чуткая Жанетта, и, против собственного ожидания, искренним, теплым рукопожатием ответила она на осторожное прикосновение руки Фифины.
— Садитесь, прошу вас. Там у меня свои… Но мы сперва поболтаем тут с вами. А потом уже присоединимся к ним. Прошу вас.
Гордо-испуганное,
Направляясь на это свидание, Фифина полагала, что просто придется пережить мучительную формальность, исполнить известную холодную условность, без выполнена которой нельзя ей будет даже изредка являться во дворце, чтобы взглянуть на сына.
И вдруг такой милый, простой прием, этот теплый голос, ласковый, без фальши и глумления взгляд, почти дружеское пожатие руки.
Чувствительная и добрая от природы, Фифина сразу была побеждена, растрогана.
Словно какая-то тяжесть, напряжение затаенной злобы и вражды, теснившее ее больное сердце, сразу отпали, отошли. С влажными глазами, принявшими свой обычный, ласковый и добрый взгляд, с полуулыбкой грусти на губах, Фифина заговорила, опускаясь в стоящее рядом кресло:
— Вы, принцесса, может быть, подумаете, что мои пожелания только пустая, неискренняя фраза?.. Тем более что… Но верьте, сейчас я от души говорю. Что же делать: судьба сильнее нас. Господь ведет бедные людские души через море слез и испытаний к своей обители. А я верю в Него, жду минуты, когда все земные радости и печали потонут в вечном сиянии Божьей обители… Вот почему и вы должны поверить, понять, как я искренне желаю вам счастья в новой жизни. Это даст счастья и другим, близким мне до сих пор людям… За них и за вас я буду возносить мои мольбы к небу и ждать часа смерти.
— Но ради Бога… Вы меня приводите в отчаяние, сударыня! Поверьте, я не ждала, не могла думать… Вы сами женщина… Вы же понимаете, почему я? Но, ради Бога, не глядите так грустно, не говорите этих печальных слов, иначе я буду думать, что ваше горе сожжет мою радость, мое счастье… А я еще так молода… Всю жизнь, все будущее, все ожидания и силы я вложила в мое счастье!.. И так боюсь за него…
— Не бойтесь! Я видела вас, говорила с вами, хотя немного, но достаточно… и вполне убедилась, что все вышло не по чьему-либо замыслу… А так… по воле судьбы. Вы так молоды, хороши… Вы любите его, я верю, знаю… Чувствую, наконец… Любите, будьте сами веселы и дайте ему радостьи покой… Тогда я буду благословлять ваше имя… И еще… одно только…
— Я понимаю: Поль. О нем вы хотите говорить? Я уже полюбила его. И буду любить, конечно, не так, как вы, его родная мать… Но очень сильно. Стану беречь… ласкать, если вы позволите…
— О, да, да!..
Руки их снова встретились, на глазах были слезы. Очень много искренности и настоящего переживания было в этой слегка театральной сцене. Но француженки постоянно склонны к театральным эффектам и переживаниям. А Жанетта, воспитанная в Париже и притом полька, тоже умела даже самым искренним, глубоким чувствам и ощущениям придавать слегка патетический, показной, надуманный оттенок.