Полнолуние

Глуховцев Всеволод Олегович

Марафет! Марафет — вот главное! Аж по спине озноб — что будет, если вскроется, что орудовала целая организация!.. Тайник! Под носом у начальника особого отдела!.. Чёрт возьми… Белов! Он явно был напуган. Кого бояться? Меня?.. Зачем ему меня бояться?.. Нечисто что-то здесь, нечисто. Палёным пахнет. Искать!.. Свиридов… ага, в воскресенье… чёрт, пораньше бы… Д-да, тут уж по головке не погладят, если что… скорее вовсе снесут её к едрёной бабушке, головку-то…

Он поморщился. Голова, видимо, напуганная перспективой снесения, начинала болеть. Начало было многообещающим:

он знал, что потом это разрастётся до беды. От всей этой мороки, от нещадного курева… Это давление: боль изнутри тупо плюхалась в виски. Домой надо, прилечь. А с Раскатовым этим, чтоб ему…

Зимин не любил бросать начатое на полпути.

Но как пробуравила предательская мыслишка «домой!», так и стало невмоготу… И, помаявшись несколько секунд, он выбрал компромисс: завтра. «Завтра проверю», — сказал себе он, собрал со стола бумаги, сложил в сейф, закрыл его и опечатал. Проверил окно, осмотрел себя в зеркале, надел фуражку, погасил свет и вышел.

При появлении его на КПП дежурный вскочил так, будто его ткнули иголкой в зад, перед этим суетливо сунув что-то в стол, и вытаращился на капитана преувеличенно честными глазами, аккуратный, опрятный, безукоризненно подшитый.

— Товарищ капитан! — звонко выкрикнул он, сияя преданным взором (точно, виноват: или книжку читал или письмо писал). — За время несения службы происшествий не случилось! Дежурный по КПП рядовой Анисимов!

— Вольно, рядовой, — дружественно сказал Зимин. — Ну-ка, кликни мне кого-нибудь из караула.

Громыхнув стулом, боец резво подскочил к окошку, соединяющему окошко и караульное помещение.

— Караульные! — требовательно завопил он. — Срочно! Начальник особого отдела!

И отстранился, давая место Зимину. В караулке произошёл заполошный шум, топот, беготня, выкрики: «Начальника караула!.. Быстро!..» — грохнула упавшая табуретка, и оконный проём заполнился усатой и красномордой физиономией начальника караула прапорщика Хроменкова, того самого бензинового жулика.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — сказала физиономия, насторожённо бегая маленькими тёмными глазками.

— Здорово, Леонид Никитич, — душевно приветствовал физиономию Зимин, улыбаясь. — Как успехи? Как бензин?

— Какой бензин? — осторожно спросил Хроменков после секундной паузы.

— Ну как, какой? — простодушно удивился капитан. — Твой бензин, складской! Ты ж у нас бензиновый король, Рокфеллер, так сказать, местный, — засмеялся он, поселяя прочную тревогу в прапорщиковой голове.

— А-а, — натужливо заулыбался и Хроменков. — Так а что бензин?.. Лежит себе, это… Жив-здоров…

На середине фразы начальник караула закашлялся и теперь кряхтел, выпучивая глаза, отхаркивался и отдувался.

— Ну и отлично, — сказал Зимин. — Слушай, Никитич! Дай-ка мне караульную ведомость глянуть, посмотрю я, что там у вас.

Окошко освободилось, и оттуда донеслось бумажное шуршание, а потом мясистая рука прапорщика с плотно въевшимся в толстый палец потускневшим обручальным кольцом протянула капитану сложенный вдвое плотный жёлтый лист.

Сев за стол (рядовой Анисимов деликатно и почтительно шевелился

за спиной, ненавязчиво покашливая — боялся, как бы не обнаружился спрятанный криминал), Зимин просмотрел ведомость. Вот оно: рядовой Раскатов, первый пост, первая смена… Сейчас, значит, на посту. Первый пост — это вдоль железной дороги, любопытно… Н-ну, ладно. Зимин встал. Болезненная пульсация в висках усилилась.

— Всё в порядке? — спросил он, возвращая бумагу. — Наряд приняли как положено? Замки, печати — всё в норме?.. Часовых развели?

— Всё, всё, товарищ капитан, всё в порядке, — спешил заверить Хроменков, радуясь уходу от бензиновой темы. — Я лично проверял… в общем и целом всё в порядке, на тридцать третьем хранилище только печать смазана была — это второго ТПБ, я их заставил пропечатать, Шумилина… Ругался, чёрт, ходить ему было неохота, но сходил, сейчас порядок. Часовых сменили, всё как положено…

— Ладно, — подвёл черту Зимин. — Ну, смотрите, чтоб было без проблем… Командир ещё не уходил? — спросил он зачем-то, хотя видел, что машина со скучающим водителем стоит у штаба.

— Нет, нет, не уходил! — старательным дуэтом дружно ответили Хроменков и Анисимов, и капитану это было приятно.

— Ну, добро. Успехов в службе, — пожелал он и улыбнулся. Только губами. Глаза смотрели холодно.

3

Караульным отдыхающей смены положено спать два часа. Они и спали. Но не все. В небольшой комнате был тесный воздух, насыщаемый дыханием, различными сонными звуками и испарениями обмотанных вокруг голенищ портянок, долго превших в разгоряченных ногами сапогах. В тёмное окно рвался ветер, дребезжа стеклами.

Трое спали, всхрапывая, постанывая, причмокивая во сне. А один, на ближнем к двери топчане, просто лежал под старой, со споротыми погонами шинелью, недвижным взором глядя в потолок. Глаза давно привыкли к темноте. Это был рядовой Александр Раскатов.

Спать не хотелось, и это было хорошо. Заснуть было страшно. Он не хотел признавать этого, а приходилось признавать. Страшно — после позавчерашней ночи.

Он не помнил, как всё это получилось. Сначала был сон, самый обычный, хотя и бессмысленный: какие-то лица, голоса, обрывки ситуаций. Потом они пропали, и он понял, что проснулся.

Он увидел себя на пустой, совсем голой равнине, как тундра или пустыня, только это было и ни то, и ни другое, а что — он не мог разобрать, потому что был полумрак, и что вдали — не видно: ни Земли, ни неба — просто он всем своим существом знал, что это мёртвая, голая и страшная равнина.

Страх имел место. Он был где-то впереди и слева, на северо-западе, если принять, что стоишь лицом на север. Недалеко. Темнота там казалась гуще, и страх шёл оттуда ровным, одинаковым потоком. Ветер страха. Эта мысль явилась чётко, именно таким словосочетанием: ветер страха. И ещё: я не хочу знать, как говорит этот ветер. Слова как бы заполнили собой весь мозг, длинные, уродливые буквы их теснились, мяли друг друга. Тело подёргивали нервные шквалики. Я не хочу знать, как говорит этот ветер.