Полька
Шрифт:
— Это фотораспутство, солнышко.
В студию вбегает песик фотографа. Аккуратно усаживается на месте модели. Кокетничает, посматривая на нацеленные фотоаппараты.
— Не удивляйтесь, он это обожает. — Фотограф стаскивает псину со сцены. — Суня, ко мне!
— Суня — реинкарнация фотомодели — размышляю я вслух.
— Это невозможно. Модели еще не обзавелись реинкарнациями. Это новое изобретение, и души у них еще новые. Во втором или третьем воплощении такой нарциссизм уже немыслим, — возражает Петушок.
Стилистка скалывает пряжкой мое слишком просторное платье. И вдруг — раз! Швы перемещаются на
— Петр! Смотри, она двигается! — кричу я. Впервые Поля так озорничает. Растягивает платье, сдвигает застежку. Под брюками или одеялом она не показывала, на что способна.
Сестра Петра устроила нам комнату в ассистентской гостинице на Служевце [105] . Польская интеллигенция, обитающая в бетонных клетках. Замурованная современными офисными зданиями. Последняя ниша тоненького четырехпроцентного слоя интеллигенции, наросшего на недоученном тельце народа.
105
Отдаленный район Варшавы.
В девять сдаюсь и укладываюсь спать. Приезжает Беата — я воскресаю. Едем в кино на «Де Сада». У Отейя всегда есть в запасе маска человека, как у Гайоса или Кодрата [106] . В ней он способен сыграть кого угодно.
Предостережение божественного маркиза: «И не имей слишком много детей. Ребенок портит фигуру, а через двадцать лет получаешь личного врага».
Что во Франции — маразматическая классика, у нас — стыдливый авангард, заставляющий краснеть университетских профессоров.
106
Актеры польского театра и кино.
8 февраля
В пахнущем котами и канализацией подвале обсуждаем с художником проект обложки к «Польке». В этом подвале рождается большинство обложек польских книг, что, к счастью, никак не сказывается на их качестве.
Я предлагала фотографию обнаженной чувственной негритянки. Но ни в одном агентстве нашей центральноевропейской страны не нашлось снимка голой негритянки. Нет — и все тут. Два или три миллиона фотографий — художественно преломленных задниц и сисек. А обычного выразительного черного тела (или хотя бы загоревшего дочерна) — извините. Компромисс: мулатка. Собственно, она почти белая.
Художник показывает обложку к «Фальшивомонетчикам» Жида. Он сфотографировал на улице рваный плакат с изображением глаза. После выхода книги появился хозяин разодранного ока. Известный телеведущий. Он явился к художнику вместе с адвокатом. Глаз взят (выколот с улицы?) нелегально. Это привело владельца к материальным издержкам. Пластинка с песенками ведущего продавалась хуже, чем ожидалось, — разумеется, потому, что глаз исполнителя ассоциировался у публики с обложкой «Фальшивомонетчиков». Никаких компромиссов, извольте заплатить компенсацию — несколько тысяч.
— Скажем, три? — предложил адвокат графика.
— Давайте. — И ведущий получил гонорар за свое сумасшедшее нахальство.
Идем
Заходим в банк, я хочу положить на счет немного долларов. Менеджер банка звонит в центральный офис и смотрит на нас так, словно узрел Бонни и Клайда.
— У вас перерасход в несколько десятков тысяч долларов.
Петушок невозмутим.
— Ерунда. Успокойся, не пугай ребенка.
В Польше все возможно, кто-то нажал не на ту кнопку и проел в моем счете дырку. Кафка. Тюрьма, полиция. Сейчас меня арестуют. Из бизнесвумен превращаюсь в нищевумен. Мы мчимся в центральный банк. Они проверяют: ошибка. Завтра счет разблокируют.
9 февраля
В освещенной весенним солнышком варшавской Праге есть своеобразная прелесть аутентичности, напоминающая Лодзь.
На офисном здании, где находится журнал «Твуй стыль», ни одной таблички. Стеклянная многоэтажка-призрак. Это, наверное, нарушение закона, согласно которому фирма должна иметь вывеску, а также нарушение основ фэн-шуй. Искусство минимализма, скромность миллионера, проживающего в рабочем районе?
Стойка администратора тоже девственно-чиста. У входа огромная, во всю стену, фотография Киселевского [107] — он в ужасе заслоняет ладонью глаза. Кисель в этой стеклянной банке?
107
Стефан Киселевский (псевдоним — Кисель) — польский прозаик, известный публицист, музыкальный критик, композитор.
Художественный редактор ведет меня на второй этаж, в редакцию. Шлюзы дверей раскрываются с помощью электронной карты — ее приходится засовывать в каждый встречный датчик. Прозрачные стены. Где-то в центре здания — кабинет главного редактора, Царицы-матки, опекающей своих «рабочих пчел», снующих между стеклянными сотами меда, из комнаты в комнату: «бззззззз» — и магнитная карта открывает ворота.
На фотографиях не я, кто-то другой. Мои мысли?
В баре «Стыля» с Малгосей заканчиваем потрошить текст. Петушок виновато признается, что не ощущает укорененности ни в Швеции, ни в Польше.
— Петушкин, у кого в наше время есть корни… растения теперь принято пересаживать, — утешаю я его.
— Но ты возвращаешься в Польшу. — Малгося нажимает на перо.
— Я исследователь девиации, разве можно найти для меня более подходящее место?
Из подсобки доносится характерный, словно популярная застольная песня «Гураль, разве ты не жалеешь…», звук — готовят отбивные.
— Бах, бах. — Серьезное, чуть ли не набожное избиение мяса для национального блюда. Мессия народов, приколачиваемый к кухонной доске — бах, бах.