Полк прорыва
Шрифт:
— Неужели они для него и дверь настоящую не сделали?
— Сделали, — ответил Коля. — За углом.
Дверь тоже сорвана. Осталось только стальное основание, вмурованное в бетон.
Они заглянули — внутри темно, как в пекле.
— Зайдем?
— Конечно, зайдем, — ответил Коля и первым шагнул куда-то по мрак, присветил спичкой. — Осторожнее, здесь чего только нет…
Где-то в этом самом мрачном надгробии был вход в подземелье, может быть, находилось помещение, напоминавшее кабинет фюрера в имперской канцелярии. Но все замуровано — никаких следов. Узкий коридорчик, поворот, опять узкий коридорчик. Комната, размером два с половиной
Коля словно угадал мысли Хлебникова, усмехнулся:
— Интересно, а какие бы бункера он строил теперь, зная о современных ракетах?
— Наверное, вечно бы сидел под землей, как крот.
Серый, пахнущий плесенью железобетонный куб. А что могло случиться с Россией и всем миром, если бы свершились черные замыслы, которые с ним связаны?
Уже где-то под Москвой им встретились переполненные автобусы «Интуриста» с немецкими школьниками. Их везли в Бородино.
Вот так, наверное, и нам воздвигнут монументы и обратят все в легенду. И где-то за бортом останется самое главное, то, что не передается способом даже самого высокого искусства, — боль нашего сердца.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Когда Шорников вернулся с учений, подполковника Прахова за своим столом не оказалось, он сидел в другом кабинете, замещал полковника Дремова, который ушел в отпуск. Прахов был в хорошем настроении, достал бутылку с нарзаном.
— Жарковато, промочите горло, Николай Иванович.
После полковой атмосферы, где любое обращение к тебе начиналось с уставного «товарищ майор» или «разрешите доложить», все это казалось немного необычным, невольно вызывало взаимное расположение и усердие к делу.
— К генералу можете не ходить, — сказал Прахов. — Я уже прочитал ваш отчет и доложил ему.
Прахов покурил, потом положил окурок в пепельницу и долго смотрел на какую-то папку. Брови его были сдвинуты, на широком лбу гармошкой собрались морщины. Казалось, он пытался что-то вспомнить и никак не мог. Или решал какую-то свою задачу. Седая лохматая грива его поднималась, как наэлектризованная.
В кабинете пахло табаком, чернилами и мастикой, которой натирали паркет. На тумбочке стояли телефоны, целых три — два черных и один белый. Один из черных зазвонил. Подполковник снял трубку и, видимо услышав знакомый голос, восторженно произнес:
— О, привет! Как живу? Спасибо. Как всегда, в трудах.
Поговорив с кем-то из друзей, он встал и долго похлопывал себя по карманам, искал очки, но оказалось, что он уже успел их положить в ящик стола.
Шорников наблюдал за Праховым. Одной рукой тот что-то писал, второй прижимал телефонную трубку к подбородку и успевал отвечать: «Да… Так точно… Никак нет». А когда начинал звонить другой телефон, переставал писать, протягивал руку к трубке, подносил ее к уху, вслушивался и спокойно отвечал: «Подождите минуточку, сейчас закончу говорить».
«Вот это лев!»
Наконец Прахов поднялся из-за стола:
— Идемте к нам в кабинет, я передам вам папку вашего предшественника.
По коридору он шел впереди и почти скользящей походкой, будто по льду, а не по ковровой дорожке. Шагал, выбрасывая ноги немного в стороны, и
На фронте Прахов исполнял обязанности командира полка и верил, что ему дадут полк. Но после войны многие части начали свертываться, и полк был переформирован в батальон. Прахов оказался комбатом, а потом его перевели в штабники. Наверное, после увольнения в запас полковника Дремова он займет его место.
Откуда у него столько энергии? Казалось ошибкой, что он до сих пор не получил генеральских лампасов. Но, может, еще и получит.
Из дверей дремовского кабинета весь день раздавался его громовой голос:
— Слушаюсь! Слушаюсь!
Дорвался Леонид Маркович до начальнического кресла, отводит душу.
Вернулся из отпуска полковник Дремов, но Прахов, все еще по привычке, утром шел к дремовскому кабинету, у двери останавливался и поворачивал назад.
С ним случилось что-то странное, казалось, началась пора зимней медвежьей спячки: сидит за своим старым округлым столом, повесит голову над бумагами и целыми часами молчит. Сначала Шорников подумал, что у него какое-то горе или он заболел, но Прахов ни на что не жаловался. Временами пробовал шутить.
На совещаниях, которые проводил Дремов, ему все казалось неинтересным, повторением прописных истин, он закрывал глаза и шептал: «Иду на погружение!» Спал он или не спал, никому не известно — он, как леший какой, и спящий все видел и слышал.
— В шумных местах я отдыхаю, — сознавался он. — А в тишине уснуть не могу.
— И я тоже, — сказал Шорников. — Все это у нас с фронта.
— Возможно. А разве сейчас легче? — ответил Прахов.
Шорников удивленно посмотрел на него, встретился с угрюмыми темно-карими глазами. Так может говорить только тот, кто не сидел в окопах и не знает, что такое атака на какую-нибудь безымянную высоту, за которую уже полегла не одна рота. Но Прахов воевал. И войну, по его рассказам, он встретил младшим лейтенантом.
— Я пойду покурю.
Но Прахов направился не в курилку, а в приемную генерала Королькова.
Елена вскинула на Прахова свои вороненые ресницы:
— Я вас слушаю, товарищ подполковник. Вы к генералу?
— Генерал сам меня вызовет, если я ему потребуюсь. Зашел на вас взглянуть.
— До чего любезно с вашей стороны. Но как бы это не стало для вас традицией.
— Вы, Елена, восхитительны!
Всякий раз, когда Прахов заходил в приемную, Елена немедленно произносила: «Вам к генералу, товарищ подполковник?» Эта официальная вежливость оборачивалась каким-то непреодолимым барьером между ними, и он потерял веру, что когда-нибудь добьется ее расположения. Попробовал покупать книги, не помогло. Но когда он появился рано утром с веткой персидской сирени, Елена просияла:
— Ой! Леонид Маркович! Какой вы внимательный. Мне ведь снилась сегодня сирень.
После этого случая Прахов стал смелее заходить в приемную. И обязательно спрашивал у Елены:
— Что новенького?
Из деревни мать написала, что под Москвой служит друг детства Шорникова, сын мельника Степан Чеботарев. Недавно мельник гостил у него, рассказывает, что Степан «большой начальник», перед ним все там ходят, как перед генералом. Мать советовала: побывай у него, может быть, он пособит на первых порах в Москве.