Политика

Козлов Владимир Александрович

Водитель фуры, толстый дядька в спортивных штанах, откинул задний борт и оттянул брезент. Внутри стояли пустые ящики – штабелями по пять штук. Я, Коля, Джим и Галуза начали таскать ящики в пустую половину склада. Водитель сел на крыльцо, вытащил пачку «Явы» и закурил. Он никогда нам не помогал.

* * *

Наклонившись, я уперся руками в колени, постоял так секунд пять. Пустые ящики были выгружены, полные – со стеклотарой – погружены в фуру. Олька расписалась на накладной, и водитель полез в кабину.

Олька

подошла к нам, сунула руку в карман своих джинсов, достала пачку десяток, стала отсчитывать. Галуза первый протянул руку, получил свою долю и, ничего не сказав, двинулся в сторону пятиэтажек.

Я, Коля и Джим зашли в беседку во дворе пятиэтажек. Изнутри она вся была расписана черным фломастером: «Король и шут», «Ария», «Вика, я люблю тебя очень сильно», «10 «а» класс 12/09/03».

Коля стряхнул с лавки засохшую грязь, поднял глаза на нас.

– Какой идиот придумал сидеть не на лавке, как люди, а на этой херне, а на лавку ноги ставить?

Я пожал плечами.

– Сколько себя помню, все так сидят.

– И ты так сидел?

– Сидел, когда пацаном был – лет в пятнадцать-шестнадцать.

– Значит, и ты – идиот.

– Спасибо за комплимент.

– Пожалуйста.

Джим открыл водку, я расстелил газету и стал резать хлеб. Коля достал из пакета желтые пластиковые стаканы.

* * *

Джим разлил остаток водки по стаканам, выплеснул себе последние капли, пробурчал:

– Ну, будем.

Мы чокнулись, выпили, стали закусывать. Джим сощурил левый глаз и спросил у меня:

– Андрюха, а ты правда учился в Москве?

– Ты это спрашивал раз, может, сто. Да, правда.

– Хоть миллион. В университете, да? На Ленинских горах?

– Не в университете. В МАМИ – Московский автомеханический институт. Всем давно знают.

– И на кого ты учился, на автомеханика, да?

– Ага.

– И что потом?

– Ничего. Первый курс, потом армия…

Коля спросил:

– А в армии не из той пушки стрельнул, да, Андрон?

– Это тебя не касается.

– А ты не заводись, не надо. Ты всех уже задрал, своей честностью. Ничего не ворует, говорит всегда правду… А мы, если подворовываем, то уже что, не люди?

Я промолчал.

– Нет, ты скажи – не люди, да? Или государство у нас охерительно честное?

К беседке подошел невысокий плотный мужик. Его макушка блестела лысиной, а над ушами торчали давно не стриженные жесткие рыжие волосы.

– Здравствуйте, мужики! Приятного аппетита.

Мы молча кивнули. Мужик улыбнулся.

– Есть работа для вас, если вы, конечно, не против. Если возьметесь, то будем рады. Только, правда, не всем. Нужно два человека – мебель поднять на этаж. Даю по сотке на брата. Как, нормально? Вот ты и ты. – Он показал на меня и на Колю.

– А я чем тебе не понравился? – спросил Джим.

– Одет не слишком опрятно.

Мы

пошли за мужиком к сорок девятому дому – пятиэтажке рядом с моей. В угловой квартире на первом этаже кто-то вставил стеклопакеты – одни на весь дом. У второго подъезда стояла «ГАЗель», набитая мебелью.

– Хватайте, наверно, сначала диван – и на четвертый этаж, тридцать вторая квартира.

Я запрыгнул в кузов «ГАЗели», взял диван, толкнул вниз. Коля взялся, потащил на себя. Я спрыгнул, взялся с другой стороны.

Квартира была не пустая. В прихожей висело зеркало, на стене в большой комнате – репродукции и чеканки. Полная тетка в широких черных штанах и красной кофте сказала:

– Сюда его несите, к этой стене.

Я узнал ее – это была Верка Курченко, моя одноклассница. Мы целовались в десятом классе на выпускном, хотя тогда все напились и многие целовались. Мы поставили диван на пол, пододвинули к стене. Я посмотрел на нее.

– Ты меня помнишь?

– Сейчас вспомнила. Ты молодо выглядишь. Не скажешь, что тебе уже тридцать четыре.

– А мне еще нет. В августе будет.

– Ну, все равно. А я вот вернулась на родину, можно сказать. Я как вышла замуж за Леню – вы его видели, тоже «пед» наш закончил, на физкультурника, сейчас в охранной фирме работает – мы у его родителей жили. Там квартира побольше, три комнаты, но все равно… А ты как? Рассказывай…

* * *

Я вынул из ящика «Аргументы и факты», прошел три пролета вверх, открыл квартиру ключом. Мама была на кухне. Я положил газету на холодильник.

– Что так долго сегодня? Суп, наверно, остыл.

– Работа одна подвернулась – мебель поднять на четвертый этаж. – Я вынул из кармана остатки десяток и новую хрустящую сотню, положил на газету. – Помнишь Курченко из моего класса? Она с семьей переезжает. В квартиру родителей – те в деревню уехали жить.

– Помню ее, конечно. И маму помню ее – виделись на собраниях, я с ней и сейчас здороваюсь. – Мама взяла тарелку, сняла крышку с кастрюли с супом. – И как у Веры дела?

– Нормально. Муж, двое детей. Закончила пединститут, физмат, работает в школе – в тридцать шестой.

Мама поставила передо мной тарелку.

– Да, и у тебя все могло быть по-другому – если б не армия…

– Мама, давай не будем про это, прошу тебя… Я сто раз уже говорил, что армия не при чем… Вернее, дело не только в ней. То, что я так живу, – это мой выбор, понимаешь? Ты сейчас покиваешь, а завтра – опять все сначала, да? – Я улыбнулся маме и тронул ее руку.

– Ты давай кушай.

* * *

Ветер шевелил тюль на открытой балконной двери. За балконом шелестели листья старой яблони. Я отложил «Тошноту» в сторону и лежал на кровати, глядя на листья и кусок неба в окне. В первый раз я прочитал «Тошноту» пятнадцать лет назад, в армии, и мне тогда очень понравилось.