Полина

Емельянов Алёшка

заплатки и лоск на заношенной вещи,

старухи почти не включают уж свет,

скопления в трубах, кишках, на дорогах,

огромные стройки, рассохшийся стык,

две тысячи копий, пародий на Бога

и тысяч пятьсот непрочитанных книг,

лучи-метастазы, кусочки абортов,

в помойке разрезанный, новенький труп,

чины,

будто скоп, поросячьи когорты,

карниз еле держит последний шуруп,

поток, распыление сущего бреда,

обильные свалки, ржавеющий лом,

собачьи, кошачьи и крысьи обеды

у морга и двух хирургий за углом,

попойки и драки, тюремные нары,

разводы, сироты, родительский плач,

бордель и кабак – так привычная пара,

сырые фундаменты, сдувшийся мяч,

больные хрущёвки с решётками в окнах,

везде очаги отуплённых, немых,

везде вереницы обиженных, потных,

везде караваны несчастных и злых,

холёные лица с безделием пальцев,

кудряшки и глади на каждом лобке…

Мой город рабов, но нарядных старальцев,

в едином и грязном, побитом клубке…

Ротик-котик

Ночами вдыхаю чернеющий воздух,

разбавленный ветром и запахом шин.

Матрас придавив засыпающим ростом,

вплываю в дремоту под сотней лучин.

Вбираю тоску остывающей мути,

опять пополняя души закрома,

что полные грустью, обиженной крутью,

в какой недовольствий блокноты, тома.

Но всё же в грудине хранится приятье -

та память, что греет меня в темноте…

Вторая подушка в надёжных объятьях,

какие мечтают весь год о тебе…

Просвириной Маше

Волшебная синева

Имея всемерный, преангельский взор,

который зову я небесною призмой,

она так чудесно взглянула в упор,

и вмиг изгнала все мои демонизмы.

И вдруг осветила душевный подвал,

открыла чердак и иные границы.

Минуя разрушенный,

тучный развал,

на волю отправились личные птицы.

Весна, бушевавшая в людях, миру,

внеслась и в меня, забурлила, запела!

Казалось, все краски и звуки вберу,

взорвусь стихотворно, оставшись всецелым.

И так всё случилось, внезапно, светло!

Как будто сюжет к ликованью, для сказок.

От стройности мягкой поныне тепло

и пьяно от двух понимающих глазок.

О ней всё в записках своих сохраню.

В ней ясность и свет, и добро, человечность!

И я посейчас её с жаром люблю,

и буду любить безначальную вечность!

Просвириной Маше

Любитель П.М.

Как хочется вновь целовать и лелеять,

до лёгкого хруста в страстях обнимать,

творить все нежняшки и ласкою веять,

и чай с юным мёдом в гостях попивать,

беседовать снова о космосе, свете,

про моды причёсок, про сны и весну,

про травы, цветы и про божьи ответы,

о том, что давно уж "летит всё в пи*ду",

гулять по далёким маршрутам и весям,

звать дивной и кушать пломбир от куска,

и вылизать влажненький твой полумесяц

от копчика и до ячейки пупка…

Просвириной Маше

Благая

В твоей благодатности я растворяюсь,

святейшеством, лёгкостью полнюсь вовсю.

О губы и волосы, тело ласкаюсь,

как ветер о юный ручей иль лозу.

В твоей благоверности делаюсь чище

и верю всё чаще окружным краям,

опять отрекаясь от грусти и днища,

себя устремляя к чистотам, морям.

В твоём благочестии сладко, уютно,

под шёлковым телом блаженно до снов,

так живо, игриво, немного распутно,

свободно, полётно без думных оков.

В твоём благочувствии, будто бы в мае,