Поле в цветах

Эйкен Конрад

Да, получилось очень нехорошо, и в результате всё стало казаться совершенно нереальным. Уже трудно стало поверить, что они на самом деле в Портленде были вместе: казалось, что он был там один. И что, вообще, можно об этом вспомнить? Ничего, кроме её забавного замечания о фресках в гостиной — и вдруг, на мгновенье, эта сцена стала яркой и волнующей. А что до прочего, так хоть бы его и не было: всё бесследно протекло

сквозь душу, как вода сквозь решето. Она появилась и ушла — и уже, что ни думай, ушла навсегда. Ушла–ушла–ушла–ушла. И в этом смысле, ввиду всего этого, может быть, решение сделать подарок чуть запоздало? За что подарок? Не скрыта ли в нём при таких обстоятельствах насмешка? Может быть, она даже воспримет подарок как обиду? Чепуха какая! Ни за что, конечно. Ни одна женщина не обидится из-за подарка, в который вложено сердечное влечение. И, быть может, она будет тянуться к этому знаку чувства с ещё больше радостью из сознания неудачи их отношений. Потому что, кончено же — конечно же, и она разделяла с ним это горькое гнетущее чувство крушения.

Он вошёл в магазинчик, поднялся по старомодной винтовой лестнице в печатную комнату и стал переворачивать огромные листы альбомов с японскими эстампами. Утамарос слишком дорог, как и Хокусаис; тем не менее, он на минуту задумался над ними. Как замечательно получились эти три рыбачки Утомароса в розово–серых платьях с плетёными корзинами на бледном песке рядом с морской звездой в сумеречной воде! Прелесть — будто входишь в иной мир и в удивлении восхищаешься его чистотой и совершенством, его немеркнущим очарованием. Однако, двадцать долларов!.. Он закрыл альбом и открыл следующий — с работами Хиросигеса. Неважные эстампы — из поздних вертикальных, и краски кричат: много лилового анилина с ядовитой зеленью. А отдельные удачные из цикла «Дорога на Хоккайдо» — слишком дороги. Пятнадцать — двадцать пять — десять — семь — двенадцать — это ему не по карману. Был один за два доллара, но очень уж заурядный и поверхностный на тему рыбачьей лодки, и к тому же слишком яркий. Он перевернул один лист, потом ещё один: глаза сразу тянулись к цене в правом нижнем углу каждого эстампа и вдруг замерли на пейзаже Хиросигеса с пометкой «один доллар». Боже! Как это возможно? Разве такое случается? Этого эстампа он никогда прежде не видел, и назывался он «Поле в цветах». Пронзительный, как стих, и безупречный,

как пьеса Дебюсси; выполнен в синих тонах, но он не был синим — скорее зелёным, даже не зелёным а переливчатым: весеннее поле нарциссов, простых и жёлтых, с серым дубом, склонившимся над извилистой тропой. Невероятно! Руки его, державшие лист, буквально затряслись. Эфирная дымка над лугом и вечереющее небо с полунамёком на звёзды! И дамы–бабочки, задержавшиеся под деревом для беседы, будто на минуту занесло их сюда порывом ветра!.. Он смотрел не в силах оторваться, и, наконец, сказал ожидающему продавцу: «Я возьму этот».

Находка!.. Настоящая находка!.. Он вынырнул из лавки на яркое солнце, словно оставив за собой волшебное поле в цветах (хотя на самом деле осторожно нёс его под мышкой), и заморгал от ослепительных красок улицы. Невероятно — такой эстамп за доллар — всего за один доллар! Поющее сердце Хиросигеса с распахнутой дверью в невозможную, недостижимую, неосязаемую лазурь его души! Это было именно тем чудом, на которое он надеялся. Именно тот предмет, который ему нужен. Совершенно и абсолютно тот. Он сбавил шаг, пошёл неуверенно, словно сдерживаемый яркой напряжённостью мыслей. Разве это не правда? Да, это правда: именно такой и могла бы стать его встреча с Гвендолин, могла бы… могла…

Он остановился на краю тротуара, пережидая поток машин, и пока стоял так, погружённый в мысли, вдруг почувствовал, как вздрогнуло в душе соблазнительное и коварное решение, и стало быстро обретать твёрдые очертания. Отдать этот эстамп — отдать его Гвендолин, разве не значило бы это отдать ей драгоценнейший и бесценный предмет, его благоуханный идеал, которого Гвендолин совершенно не заслужила? Разве после всего, он не имел право сохранить за собой хотя бы это? Разве в конечном счёте тончайшая поэтическая справедливость не состоит в том, что эта красота минет Гвендолин, что она её не увидит, и что он сам будет хранить и оберегать её?.. Всего без четверти десять. Он ещё вполне успеет занести эстамп к себе, если потом взять такси до вокзала. Дарить иль не дарить, вот в чём вопрос… Поток машин кончился, и сейчас он мог перейти улицу, но не перешёл. Со странным ликованием он повернул обратно и поспешил к своему дому.