Поль Верлен
Шрифт:
Квадрат голубого неба, ветки деревьев, чуть поодаль крыши домов под кровельным сланцем и черепицей — все эти картины свободной жизни, предстающие перед глазами, заставляют его оплакивать свою загубленную молодость:
Над кровлей небо лишь одно [306] …И рядом никого, пустота…
Мышь… покатилася мышь… В пыльном поле точкою чернильной… Мышь… покатилася мышь… По полям чернильным точкой пыльной. Звон… или чудится звон… Узникам моли покойной ночи. Звон… или чудится звон… А бессонным ночи покороче [307] .306
Сб.
307
«Impression fausse» («ложное впечатление», фр.),сб. «Параллельно», пер. И. Анненского.
Ни волнений, ни протеста. Как и директор тюрьмы, он удивлен тем, что оказался здесь. Строки о Каспаре Гаузере [308] , невинном и искреннем молодом немце, который страдает потерей памяти и безжалостно отвергнут всеми — это о нем самом, о Верлене.
Что в мире сделал я, увы? Я поздно родился? иль рано? Молитесь, люди (в сердце рана!), За бедного Каспара вы [309] .308
Каспар Гаузер (1812–1833) — молодой человек, одна из самых знаменитых загадок XIX века. В 1828 году он предстал перед компетентными органами в Нюрнберге; юноша не мог связать двух слов и плохо понимал, кто он и где он. С ним было два письма: одно от рабочего, который его воспитывал, в нем значилось, что мальчика передали ему в 1812 году и потребовали выучить его читать и писать, но держать взаперти; другое, видимо, от его матери, где было указано его имя, дата рождения и что отец его, кавалерийский офицер, погиб. Мальчика отдали на воспитание Георгу Даумеру, далее его опекуном стал граф Стенхоуп, который послал его в Ансбах, где он получил место в канцелярии председателя апелляционного суда, Ансельма фон Фейербаха. Каспар Гаузер умер от раны, по его словам, нанесенной ему незнакомцем, но, возможно, этим незнакомцем был он сам. С его личностью связано много легенд, в частности, что он был наследным принцем Бадена (впоследствии было доказано, что это не так). Многие деятели искусства XIX и XX веков создавали произведения по мотивам его судьбы, так, среди первых, ему посвятил стихотворение Верлен (см. ниже), среди последних — о нем снял фильм Вернер Херцог. — Прим. ред.
309
«Каспар Гаузер поет», сб. «Мудрость», часть III, стих. 4, пер. Г. Шенгели.
Наконец настало 8 августа, день суда. В сопровождении тюремщиков его доставили в зал заседаний, который производил довольно мерзкое впечатление своей теснотой и облупившимися стенами — это была Шестая палата исправительного суда, находившаяся в здании Дворца правосудия, пошлом и претенциозном сооружении, архитектурно это было плохое подражание греческим храмам. За длинным столом уже сидели председатель суда Другман, судебные заседатели, Коппен и де Прель, и заместитель королевского прокурора Стинглхамбер; усы, закрученные наверх, добавляли облику прокурора пущей агрессивности.
Следователь зачитал свой доклад, затем ввели свидетелей: владельца гостиницы Верплетца и художника Муро. Г-жа Верлен и Рембо не присутствовали только потому, что повестка в суд пришла на старый адрес и не застала их [310] .
Заместитель прокурора объявил, по какой статье проходит дело — против этого чужеземца с сомнительными нравами. да еще и симпатизировавшего Коммуне, он требовал применения статьи 399 Уголовного кодекса, причем со всей возможной строгостью. В статье говорилось о том, что за намеренное нанесение телесных повреждений полагается наказание в виде лишения свободы на срок от шести месяцев до трех лет и штрафа в размере от ста до трехсот франков. Преднамеренность преступления доказывалась на основании того факта, что обвиняемый заранее приобрел револьвер, очевидно, собираясь ранить или убить кого-либо. Следовательно, он заслуживает максимальной меры наказания — трех лет.
310
Г-жа Верлен сняла комнату в Икселе, дом 8 по улице Шоссе де Вальбр. Рембо же прятался у некоей дамы Пенсмай, которая владела табачной лавкой и сдавала жилье внаем (дом по улице Буше). Именно в этом доме молодой художник Жеф Росман нарисовал с него трогательный портрет, который хранится в коллекции Матарассо (воспроизводится в книге Птифис, 2000, первая фототетрадь. — Прим. ред.).
Мэтр Нелис из брюссельской коллегии адвокатов сослался
Приговор суда: два года тюрьмы и двести франков штрафа.
Говоря объективно, решение суда было вполне нормальным. Едва живой от ужаса, Верлен заранее приготовился к гораздо худшему исходу.
На суде, несмотря на крайне подавленное состояние, он еще мог сохранять хладнокровие, но выйдя в коридор, не сумел сдержать душивших его рыданий. Один из тюремщиков похлопал его по плечу:
— Не так уж и плохо для начала, а там еще и апелляцию можно подать.
Он и в самом деле подал апелляцию. Заместитель прокурора, со своей стороны, подал контрапелляцию, полагая, что преступление заслуживает самого высокого наказания, предусмотренного статьей.
Вернувшись в камеру с пронзительной болью в сердце, несчастный Поль доверяет бумаге свою скорбь [311] :
311
В рукописи книги «В камере» это стихотворение датировано 8 августа 1873 года, днем вынесения решения. Прим. авт.
27 августа брюссельский апелляционный суд подтвердил приговор суда первой инстанции. Зал, где слушалось дело, по словам Верлена, напоминал столовую в деревенской гостинице. На заседании председательствовал г-н Гельвеет. Суд не мог сократить срок наказания, так как за это время к делу добавился еще один документ, отягчающий положение обвиняемого, — ответ префекта парижской полиции, датированный 21 августа 1873 года, на запрос, сделанный 22 июля того же года. Префект решительно настаивает на участии Верлена в Коммуне, обращает внимание на его связь с «небезызвестным Рембо», напоминает о том, что он бросил супругу и подчеркивает свойственную подследственному нетерпимость, которая и способствовала ослаблению его умственных способностей.
312
Сб. «Мудрость», часть III, стих. 5, пер. Ф. Сологуба.
Из любопытства приведем здесь отрывок из рапорта полицейского Ломбара от 1 августа 1873 года, на котором основывается в своих обвинениях префект: «Супруги ладили довольно неплохо, несмотря на капризы Верлена, который был уже давно не в себе, когда на беду в Париж приехал мальчишка пятнадцати-шестнадцати лет, родом из Шарлевиля. Он хотел показать свои произведения парнасцам. Этот Рембо чудовищно талантлив и чудовищно безнравствен одновременно. Строй его стиха совершенен, однако его произведения абсолютно непонятны и отвратительны. Верлен влюбился в Рембо, и они уехали вместе в Бельгию наслаждаться душевным покоем и всем, что из этого вытекает. Верлен бросил жену с беспримерной легкостью, хотя она, как говорят, очень любезна и хорошо воспитана» [313] .
313
Мартен, 1944. Прим. авт.
Тяжелая дверь камеры захлопнулась за ним. Больше семисот дней одиночества и позора — вот чем обернулось для него опасное знакомство с волшебником, который хотел сделать из него «сына Солнца»!
По правде говоря, он и не рассчитывал на успех апелляции, и, вполне возможно, был рад хотя бы тому, что срок не был увеличен. В его письме к Лепеллетье, написанном в конце августа, уже после суда, нет никаких следов нового приступа отчаяния. Наоборот, все ему теперь видится в ясном свете. В тюрьму его привело глупое упрямство Матильды, причем виновата в нем не она, а ее родители.
«Я бы все ей простил, — пишет он, — и сделал бы ее жизнь счастливой, если бы она открыла наконец глаза и поняла всю чудовищность своего поведения по отношению ко мне и к моей матери». Он искренен в этом письме: это его бросили, это его наказали, а виновата во всем она и папаша Моте вместе с ней. В ожидании ее раскаяния Полю доставляет удовольствие мысль о том, чтобы в обмен на ту розу, что он некогда получил от нее в залог любви, послать ей другую, печально темного, как его сердце, цвета, «почти цветок вдов», — мысль, родившаяся во время прогулок по двору тюрьмы.