Поклонись, Исаак!
Шрифт:
— А где коровы? — спросил я.
— Ты разве не слышал?
— О чем?
— Как о чем? Старикана, этого Исаака, хватил удар.
— Хватил удар? Он что, умер?
— Нет, не умер, не было ему такого счастья, только отнялось все ниже пояса.
— Вот те на! Когда же это случилось?
— Полтора года назад. Люди говорят, что его Бог покарал. Он колотил Лидию, когда его скрутило.
— Вот еще!
— Ага! Провалялся без памяти, как пес, две недели, думали, совсем уже загнется. Но выкарабкался. Такой ото всюду выберется! Читает свою Библию в кресле–каталке. Теперь получает от своих баб, все что ему причитается!
— Ты о чем, Джим?
— Думаю, теперь они надают ему
Больше я от Джима ничего не узнал, но через неделю, торжествующе в первый раз одолев на Форде подъем к дому капитана Фиппена, я ощутил в сложившейся ситуации нечто мрачное и тревожное. Капитан Фиппен, к моему удивлению, отнесся к этому событию совершенно серьезно.
— Знаешь, что я думаю, — сказал он.
— Что?
— Я думаю, это вороньё его прикончит. Вот что я думаю. Прикончат они его, и все.
— Почему?
— Потому что кусачие, как клопы. Думаю, что всех их давно надо было отправить за решетку. Боже ты мой правый! Только вспомнить, что этот старый бес с ними творил! Нет, нельзя их винить… Старикан мне определенно не нравится, но эти ведьмы не лучше. Все равно, меня дрожь берет как подумаешь о нем в кресле–каталке с Библией, а вокруг эти гарпии, у которых руки чешутся его придушить!.. А тебя?
Ситуация открывалась в новом свете.
— И меня, — согласился я.
— Еще какая дрожь!
— А разве нельзя ничего сделать?
— Пойди, попробуй. Даже преподобный Перкинс близко там не показывается.
— Как же они живут?
— Бог их знает. Живут как-то.
Я вернулся домой с ощущением грядущего несчастья, но ни я и, наверно, никто на свете, не мог предположить, каким ужасом это обернется.
Впрочем, беззаботные дни на «Ведьминых вязах» в обществе тетушки Джулии и тетушки Дженни не побуждали к размышлениям о назревающей где-то беде, и я все реже вспоминал об Виллардах. По правде говоря, мое мальчишеское любопытство к ним изрядно поугасло, и если в этом заброшенном доме действительно происходила трагедия, она больше не казалась мне шекспировской. Мои прежние страхи и удивление казались мне ребяческими, и я дважды в день проносился мимо этого дома на Форде даже не повернув головы. Кроме того, тетушки все время поручали мне какое-нибудь дело. Автомобиль был их новой игрушкой, которой они никак не могли натешиться, а тут еще появились новый телефон и фонограф, совершенно изменившие темп жизни на ферме, и дни бежали, как минуты. Не проходило и дня без какой-нибудь дальней вылазки. Прежде мои тетушки почти никогда не удалялись от Хэкли Фоллс больше, чем на десять миль, и сейчас возможность побывать в Рутланде, Берингтоне, на Беллоуз Фоллз, или проехаться по Тропе Могавков до Фитчбурга приводила из в дикий восторг. Как-то мы даже заночевали в Виндзоре, и я никогда не забуду с какой девичьей радостью и трепетом они спускались в золоченый обеденный зал Дома Зеленой Горы. Тетушки краснели и кокетничали как невесты и хотели перепробовать все кушанья из огромного меню. Думаю, они даже прошлись бы со мной в танце, если бы я предложил — хотя тетушка Джулия относилась к «этим так называемым современным танцам» с полным презрением.
Между тем, Хэкли Фоллс ждали новые волнующие перемены. Городком овладело неведомое ему прежде оживление. Впервые я услышал эту новость от мистера Грина на почте, и он удивился, что я до сих пор ничего не знаю, потому что все вокруг три дня только об этом и говорят и ходят, как помешанные, а фермеры приезжают издалека целыми семьями.
Там есть скамьи для кающихся, сказал он, и след опилок, и всякие штуковины,
Это действо я увидел в первый раз, когда уже под вечер вез тетушек с прогулки в Манчестер. Там был круглый шатер с небольшим конусом на куполе, какие обычно строят на сельских ярмарках. Его возвели в поле у фермы Хэммонда в полумиле к западу от города, и на истоптанной копытами и разъезженной колесами площадке сгрудилась пестрая толпа авто, повозок, экипажей и лошадей на привязи. Мне было любопытно, сколько косоглазый Хэммонд за это получил. Шатер был весь уклеен кричащими афишами, с которых пылающие багровые буквы заклинали вас «Пройти следом опилок», «Обратиться к Иисусу», «Покаяться и еще раз покаяться», «Искать спасения в Боге» и такое прочее. Я остановил машину и предложил тетушкам войти. Из шатра лились тягучие звуки гимна. Тетушки отказались, и я решил вернуться туда позднее без них.
На следующий день налетела с северо–запада буря с дождем, какие здесь часто бывают. В такую погоду порой кажется, что тучи опускаются в долины, как туман, и благоразумные люди сидят дома. У тетушек не было никакой охоты выезжать, и я сам покатил на форде. С утра я съездил на почту, а оттуда отправился на эти бдения. Как я и думал, охочих до воскресных проповедей Буди из-за погоды сильно поубавилось. В грязи стояло с полдюжины машин, а из шатра, несмотря на ветер, до меня донеслись звуки. Я вылез из машины, прошлепал по грязи и вошел в шатер через откидную дверь.
Внутри больше всего поразил меня сам шатер. Казалось, еще миг, и он рухнет: его качало, как дерево в бурю. Едва я вошел и разглядел перед собой опилочную дорожку, как яростный порыв ветра чуть не поднял в воздух все сооружение. Куски брезента с подветренной стороны выпучились наружу с резкими, как пушечный выстрел, хлопками, а когда давление упало, опять провалились внутрь. Канаты скрипели, влажный ветер набросился на меня посреди опилочной дорожки, и что-то в крыше шатра непрестанно и низко гудело. Но над стихиями вздымался пронзительный голос преподобного Буди.
«Кто посмеет отвергнуть Господа? — выкрикнул он. — Нет, никто не посмеет!»
Едва я присел на заднюю скамью, как все немногочисленные присутствующие на этом собрании встали и хором возгласили: «Аминь!»
Я тоже поспешно встал и опять сел вместе с остальными.
«Кто посмеет глумиться над Царем Справедливости?» — выкрикивал он, и я разглядел низенького толстого колченогого человечка с мокрыми глазами, на котором был сюртук. И вновь он сурово ответил сам себе: «Никто не посмеет!» Негустое собрание опять встало и пропело, бесконечно растягивая: «Аминь!» «Кто же посмеет насмехаться над Господом Сил?.. Никто не посмеет!»
«А–а-а–а… минь!»
Вставание и приседание уже стало мне надоедать, когда преподобный Буди, кажется, решил приступить к проповеди. Он расхаживал взад–вперед по небольшому обтянутому муслином помосту, схватив за спиной пухлые ручки и выкрикивая рваные фразы.
«Авраам! Авраам и Исаак на горе!.. Авраам встал рано утром, оседлал осла и пошел к месту, уготованному ему Господом!»
Он замолк и окинул мрачным взглядом присутствующих, и в этот миг я впервые заметил Виллардов: миссис Виллард и Лидию. Они сидели слева во втором ряду сами по себе. Я смог разглядеть их в профиль: обе были одеты в белое, в черных шляпах, и напряженно склонились вперед. Их носы были немыслимо одинаковы.