Покинутый
Шрифт:
— У Моники и Лусио.
— Понятно. Я и не знал, что они арестанты.
Внизу, под лестницей, распахнулась дверь, и явился Реджинальд. Я знал, куда ведет эта дверь — в подвал, который во времена моей бытности в замке был сырым помещением с низким потолком и трухлявыми, в основном пустыми, винными стеллажами с одной стороны и темными сырыми стенами с другой.
— Здравствуй, Хэйтем, — коротко сказал Реджинальд. — Вот уж не ожидал.
Неподалеку вдруг оказался один из охранников, а следом к нему присоединился еще один. Я смотрел то на них, то на Реджинальда с Джоном, которые стояли как два озабоченных священника. Оружия
— Еще бы, — сказал я, — вот и Джон мне только что пояснил, что несколько удивлен моим визитом.
— Ну, будет тебе. Ты ведешь себя неосмотрительно, Хэйтем.
— Возможно, но мне хотелось посмотреть, как позаботились о Лусио. Мне сказали, что он арестант, так что, вроде бы, ответ я уже получил.
Реджинальд фыркнул.
— Интересно, а ты чего ждал?
— Я сказал, чего. Того, что задача была — вернуть матери сына; того, что дешифровальщица согласилась работать с дневником Ведомира, если мы вызволим ее сына от мятежников.
— Я не обманывал тебя, Хэйтем. Так все и есть, Моника начала расшифровку дневника после того, как ее сын оказался рядом с ней.
— Только не так, как я себе представлял.
— Если пряник не помогает, в ход идет кнут, — сказал Реджинальд, и взгляд его стал холоден. — Сожалею, если у тебя сложилось впечатление, что пряника здесь должно быть больше, чем кнута.
— Давай глянем на нее, — предложил я, и Реджинальд коротко кивнул.
Он открыл дверь, за которой виднелся марш лестницы, ведущей вниз. Свет играл на стенах.
— Что касается дневника, мы почти у цели, Хэйтем, — говорил Реджинальд, пока мы спускались. — Мы продвинулись настолько, что узнали о существовании амулета.
Каким-то образом он связан с хранилищем. Если мы сможем заполучить амулет…
Внизу у лестницы на древках крепились железные фонари, освещавшие путь к двери, у которой стоял охранник. Он открыл дверь, посторонился и пустил нас внутрь.
Подвальное помещение было точь-в-точь таким, каким я его помнил, и освещалось мерцающими факелами. В одном конце был стол, привинченный к полу, а к столу был прикован Лусио, рядом с которым сидела его мать, и вид у нее был нелепый. Она сидела в кресле, которое, вероятно, принесли в подвал нарочно для этого. Она была в длинной юбке и наглухо застегнутой верхней одежде и выглядела бы так, будто собралась в церковь, если бы не железные наручники у нее на запястьях и на подлокотниках кресла, и тем более «уздечка сплетницы [8] » на голове.
8
Уздечка сплетницы(англ. scold’s bridle) — средневековое орудие пытки для женщин, представлявшее собой железную маску с зазубренным нагубником.
Лусио оглянулся в своем кресле, увидел меня, глаза его вспыхнули ненавистью, и он снова уткнулся в работу.
Я остановился посреди комнаты, на полпути от двери к дешифровальщикам.
— Реджинальд, как это понимать? — я указал на мать Лусио, злобно глядевшую на меня из-под уздечки.
— Уздечка — это на время, Хэйтем. Нынче утром Моника несколько шумновато осуждала нашу тактику. Поэтому мы перевели их на денек сюда. — И повысив голос, он обратился к матери с сыном: — Я уверен, что
— Это несправедливо, Реджинальд.
— Их обычное место гораздо более приятное, Хэйтем, — раздраженно заверил меня Реджинальд.
— Хотя бы и так, но ведь нельзя же обращаться с ними подобным образом.
— Нельзя было в Шварцвальде пугать до полусмерти несчастного ребенка, тыча ему клинком в горло, — отрезал Реджинальд.
Я вхолостую задвигал челюстью, пытаясь что-то сказать, и не нашел слов.
— Это… Это было…
— Совсем другое? Потому что тогда ты искал убийц своего отца? Хэйтем…
Он взял меня за локоть, вывел в коридор, и мы стали подниматься наверх.
— Но ведь этот случай даже важнее, чем тот. Может быть, ты так не думаешь, но это так. Это касается будущего всего Ордена.
Я не знал, что важнее. Я не знал, что важнее, и поэтому промолчал.
— А что потом, когда расшифровка закончится? — спросил я, когда мы поднялись в холл.
Он посмотрел на меня.
— Только не это, — сказал я, потому что понял его взгляд. — Никто не должен пострадать.
— Хэйтем, я не очень-то нуждаюсь в твоих указаниях…
— Тогда не считай, что это указание, — прошипел я. — Считай, что это угроза.
Можешь держать их здесь, пока не закончат работу, если необходимо, но если с ними хоть что-то случится — ты ответишь мне за это.
Его взгляд был тяжелым и долгим. Я чувствовал, как у меня колотится сердце, и молил бога, чтобы это не было заметно. Противился ли я ему когда-нибудь так, как сейчас? С такой силой. Вряд ли.
— Хорошо, — сказал он после молчанья, — с ними ничего не случится.
Обедали мы молча, и на ночь меня оставили неохотно. Утром я уеду; Реджинальд обещает держать меня в курсе того, как продвигается расшифровка. Теплота из наших отношений, конечно, ушла. Он во мне видит неподчинение; я в нем вижу вранье.
Глава 19
18 апреля 1754 года
Сегодня вечером, несколько часов назад, я пришел в Royal Opera House [9] и сел в кресло рядом с Реджинальдом, который с явным удовольствием слушал «Оперу нищего».
Да, в последнюю нашу встречу я ему угрожал, и я не забыл этого, но, казалось, что он забыл. Забыл или простил, как угодно. Во всяком случае, он вел себя так, словно никакого конфликта не было, грифельная доска вытерта начисто: то ли спектакль на него так действовал, то ли реальная возможность заполучить амулет.
9
Royal Opera House — Королевский оперный театр в лондонском Ковент-Гардене.
Амулет был здесь, в театре, на шее ассассина, которого в своем дневнике назвал Ведомир, а потом выследили агенты тамплиеров.
Ассассин. Моя очередная цель. Я взял театральный бинокль, глянул в другой конец зала, где сидел этот человек, и испытал горькую иронию.
Моей целью был Мико.
Реджинальд остался слушать оперу, а я прошел коридорами оперного театра, позади рядов кресел с оперными завсегдатаями, и выбрался к ярусам. Я тихо вошел в ложу, где сидел Мико, и слегка тронул его за плечо.