Пока живешь, душа, - люби!..
Шрифт:
шних ее проявлений. Между тем, от Михаила ждали и даже просили именно бытописания.
«Все написано, все известно, - говорил он в таких случаях.
– Читайте Шаламова, Солжени-
цына...».
А если поэт и пытался вводить натуралистические детали, это выглядело инородно.
Другое дело - природа: по «Лагерным тетрадям» живо воссоздается облик затерянного в
170
уральской глуши поселка. Стихами автор стремится сохранить душу, а душа тянется не к
мертвому
* * *
Опять на сердце
Омут странный
И учащенно-тяжкий
Гул.
Текут стихи,
Как кровь из раны.
Бегут и стынут...
И бегут.
И думы...
Как беде случиться
Непоправимой и большой?
И нет желания лечиться
Ничем:
Ни телом, ни душой.
* * *
Мне снился сон.
Приснился в детстве мне.
Он в памяти.
А память не слаба та.
Как будто я на вороном коне
Въезжал в страну стихов
Под тяжкий вопль набата.
На мне армяк мужицкий,
А в руке -
Не жезл, не нож,
Не свод приговорений,
А до сих пор не изданный никем
Посмертно
Том моих стихотворений.
Вокруг галдеж
И ожиданья зуд.
И начал я о доле человечьей.
И плавилась людская боль в грозу,
Иное все сметая и увеча.
* * *
О близком,
Об утраченном,
О давнем,
Нисколько ничего не утая,
Я расскажу тебе,
Моя исповедальня,
И в тишь и в бурю
Спутница моя.
Я расскажу,
Как самое простое,
О тяжкой драке
171
Разума и чувств,
Чтоб каждою
Протоптанной строкою
Стать по уму для всех,
Как по плечу.
О радостях
Прозрачных и туманных,
Об океанах северной тоски,
О не заживших ссадинах и ранах,
Что жгут,
Как аравийские пески.
* * *
Смеющиеся рты. Не люди, а гримасы,
Глазея на меня, стоят на берегу.
А я на их глазах – беспомощною массой –
Никак не утону и выплыть не могу.
Но это только сон, но это только снится,
Когда я сам с собой лежу, глаза смежив.
И прошлое, как пыль, садится на ресницы,
Года и дни идут - и так проходит жизнь.
БУДТО
Пою.
И до рези в ушах
не слышно голос мой.
Так поет лишь душа
или, освещенный факелом тоски,
в ночи
кричит немой.
Аплодисменты... Аплодисменты...
Это аплодируют
смещаются руки и лица.
Но я их только вижу, как во сне,
или как взмахи крыльев,
когда осенью улетают птицы.
Плачу,
а по щекам моим
вместо слез
только тени их скачут,
только видения.
Смеюсь, запрокидывая голову.
Смех жизнерадостен и искрист.
А рот почему-то не могу раскрыть,
будто кто запаял его оловом.
И получается,
что кипением звуков, слов и чувств
я внутри самого себя клокочу,
как котёл на огне,
на котором манометра нет.
172
* * *
Я когда-то знал человека.
Он не стар. Не дожил до седин.
И хотел на кулачики с веком
Выйти драться один на один.
Только не соизмерил силы.
И удара не ждал - под дых.
Подкосило его, подкосило,
Как потоком густой воды.
И, как щепку в весеннюю паводь,
Понесло по подводным камням...
А ведь он не умеет плавать,
И до грусти похож на меня,
Что аж тело мне этим разливом
Прожигает до самой кости.
Неужели ж я вслед боязливо,
Глухо крикну: «Бродяга, прости!»
Ты же многим прощал и не это,
Да и это простишь все равно...
Но в ответ засмеялась где-то
Моя жизнь, обнимаясь с волной.
* * *
Стихи имеют вкусы и цвета.
Раз «белый» есть,
То значит есть и синий.
А у меня порой бывает так:
Пишу на чае и на эфедрине.
Но грусти в этом нет. Как нет и бед.
В краю безмолвья, вьюг и безголосья
Я лишь хочу успеть в самом себе
Скосить стихов последние колосья,
Чтоб не остались - если дунет осень,
Нежданная, безвременная вдруг -
На брошенном до пахоты покосе
На стебельках качаться на ветру.
* * *
В моих стихах
Осенний стылый шум,
Иль путник мнет
Дороги хлипкой жижу.
Но я о солнце
Изредка пишу
Лишь потому,
Что сам его не вижу.
Во мне душа
Сорокой на колу
Сидит, как спит
С закрытыми глазами.
И путь пролег
Под грустным светом лун,
173
Где в полночь
Тихо-тихо плачет заметь.
О чем она -
То плачет, то поет?
Нельзя понять.
Но в том многоголосье
Мне кажется
Минувшее мое,
Как втоптанные
В пахоту колосья.
СМЕШНАЯ ГРУСТЬ
<