Пока не пробил час
Шрифт:
Проспала Танюша долго, а когда проснулась, все жаловалась, что голова болит – но и только. Сама она помнила, что у нее стала вдруг, во время игры, кружиться голова. А девчонки, ее подружки, рассказали: Танюша бегала, вдруг закачалась, медленно села на траву, а потом неподвижно вытянулась… Доктора разводили руками, толковали про малокровие, про известные девичьи дела… Вот и следователь из Харькова, Викентий Павлович Петрусенко, тоже сказал – мол, возраст такой, сам понимаешь, потом все пройдет! Может быть, и странно, но именно слова Петрусенко успокоили Зыкина куда сильнее, чем докторские.
…Викентий Павлович, вернувшись из Битицы, зашел к себе в гостиницу, освежился, переоделся. Следовало еще раз просмотреть бумаги Кокуль-Яснобранского перед новым разговором с ним. И Петрусенко направился в полицейское управление. На месте дежурного сидел знакомый городовой, который, радостно улыбаясь, отдал ему честь.
– Опять ваша смена, Алексей Мартынович? – удивился следователь. – Вы же недавно дежурили?
– Точно так, ваше благородие! Да только подменяю я одного заболевшего… Мне не в тягость!
– Как ваша дочь? – участливо спросил Викентий Павлович. – Больше не было обмороков?
– Бог миловал! А доктор говорит: странный обморок – словно просто глубокий сон. Да только как же так может быть – взять да и заснуть на бегу? Отчего бы такое?
Петрусенко уже пошел было дальше по коридору, но вдруг остановился.
– Вы ведь тоже внезапно заснули тогда, на посту? Не так ли, Алексей Мартынович?
– Вот и я удивляюсь, – сказал, непроизвольно понижая голос, Зыкин. – Сегодня, значит, я заснул как убитый, а назавтра после меня – дочка! Может, и правда у нас с ней какая-то болезнь… малокровие это самое?
Викентий Павлович вернулся, спросил, глядя в лицо городовому:
– Значит, ваша дочь ни с того ни с сего заснула среди бела дня – на следующий же день после вас?
– То-то и оно!
…Момент истины – то состояние, которое всегда поражает несведущих людей. А ведь и в самом деле: кажется совершенно необъяснимым – почему человек вдруг понял то, о чем минуту назад и не догадывался? Но тот, кто испытывал подобные озарения, знает, что ничего не происходит из ничего. Ex nihilo nihil – как говаривали любимые Викентием Павловичем древние римляне. Как они были правы! Множество знаний и сведений – больших и мелких – словно витают в воздухе вокруг того, кто бьется над разгадкой какой-нибудь тайны. И в какой-то момент происходит последний толчок, добавляется один-единственный мелкий штришок, и разрозненные обрывки складываются в целую картину. Вдруг! Но нет, на самом деле все происходит не вдруг. Просто наступает момент истины.
Несколько секунд Викентий Павлович молчал, потом быстро спросил Зыкина:
– Почему же вы сами не съели угощение господина исправника? Что это было – пирожки?
– Б-булочки… – ответил растерянный и даже слегка напуганный Зыкин. – Вкусные очень были, одну съел, а две дочке отнес…
– Отдали? На следующий день?
– Ну да… В первый-то забыл – не до того было…
В голосе, в выражении лица следователя было что-то особенное… строгое, Зыкин даже застыл, чуть не по швам вытянув руки. Наконец Петрусенко заговорил:
– Вот что… Оба наши разговора – сегодняшний и тот,
Зыкин сразу понял, что это приказ.
– Слушаюсь, ваше благородие! – рявкнул он.
– Ну-ну! – Следователь наконец усмехнулся. – Не все так страшно, Алексей Мартынович. Не думаю, что кто-то будет вас расспрашивать, но если вдруг – не было никаких разговоров. Дежурьте спокойно!
Петрусенко шел по коридору, испытывая одновременно два чувства – собранность и азарт. «Вот, значит, как! Готовил подставного убийцу! Умно, даже хитроумно! Но что-то не состыковалось… Ну, об этом мне Юлиан расскажет, теперь уж непременно расскажет!» Мысли обгоняли друг друга, переплетались, казались сумбурными, но логическая цепочка уже выстраивалась. Было, конечно же, и сомнение: так ли он все понял? Ведь бывают самые невероятные совпадения… Но нет! У самой двери кабинета Викентий Павлович решительно помотал головой, словно говоря самому себе: как часто самое невероятное оказывается самым верным!
Пристав был на месте, у себя в кабинете. Петрусенко поздоровался и спросил:
– Анатолий Викторович здесь еще?
С тех пор как Макарова отстранили от расследования, он стал приходить в управу утром, смотреть сводки происшествий, разводить посты, отдавать обычные распоряжения, а во второй половине дня – уходить. Все знали, что вечера он теперь проводит почти всегда у друзей и родственников Кондратьевых.
– Уже ушел, – ответил, разведя руками, пристав. – Вы с ним только чуток разминулись. Говорил, что собирается в цирюльню Каца.
– Вот как? – Викентий Павлович весело покачал головой и произнес странную фразу, которую пристав не понял: – Значит, пришло время поговорить о террористах!
К заведению Каца Петрусенко подходил медленно, по противоположной стороне улицы. Лишь увидев в окно, что в парикмахерской пусто, направился прямо туда.
– Опять я у вас единственный посетитель! – сказал с улыбкой седовласому хозяину.
– И опять как раз после клиента, который тоже имеет отношение к полицейским делам! – в тон ему ответил парикмахер. – Какое совпадение!
– А кто же на этот раз? – простодушно удивился Викентий Павлович, не замечая многозначительного намека.
– Так сам господин исправник! Надо сказать вам по секрету, он как стал несчастным вдовцом, так к внешности особую придирчивость заимел. Почти каждый день заходит.
– Возможно, это его утешает, – сочувственно вздохнул Петрусенко, подходя к тому креслу, подле которого еще лежали пряди остриженных волос.
– Ицик! – тут же повысил голос Кац, но Петрусенко успокаивающе поднял руку:
– Потом, потом, господин Кац! Ваш Ицик приберет сразу за двумя полицейскими господами.
Он нагнулся, поднял с пола прядь волос, стал с любопытством рассматривать, взглянул вопросительно на хозяина:
– Говорите, Анатолий Викторович стригся? А мне казалось, он темнее… Или это не его волосы?
– Его, его, господин Петрусенко. А вот ваши пряди, когда я состригу их с вашей головы, могут показаться вам темнее, чем вся прическа.
– Правда? – Викентий Павлович, казалось, неподдельно изумился. – Надо будет сравнить!