Пока не пробил час

Глебова Ирина Николаевна

– Ну что ж, – согласился Викентий Павлович вполне миролюбиво. – De gustibus non est disputan– dum. О вкусах не спорят.

Когда за Юлианом закрылась дверь, он еще посидел минут пятнадцать, размышляя. Нет, вовсе не пустой разговор вышел у него с молодым человеком! Нет, вовсе не пустой, как может показаться на первый взгляд. Покидал ли Юлиан тюрьму или в самом деле даже не подозревал, что путь к свободе открыт, – этот вопрос остался пока без ответа. Но вот потерянная фуражка привела его чуть ли не в смятение. Почему? Говорит, что вышел к Климовке,

сбившись с дороги… А если он шел от хуторов да от имения князей Голицыных – того, в Битице? Ведь они в родстве – Кокуль-Яснобранские и Голицыны, да-да, Викентий Павлович вспомнил! Он читал об этом в «Белопольском вестнике», когда заходил в редакцию просматривать подшивку.

Эта мысль привела его в хорошее настроение. Викентию Павловичу понравился молодой Кокуль-Яснобранский: обаятельный молодой человек, в чем-то наивный, и вся эта его заносчивость напускная… Но что-то скрывает, явно во что-то впутался!..

В это время дверь приоткрылась и в кабинет заглянул филер по кличке Котик. Увидев, что Викентий Павлович один, зашел.

– Господин Петрусенко, все в точности произошло, как вы мне говорили: «Как только парень от меня выйдет, иди за ним, а когда зайдет в парикмахерскую – доложи».

– Зашел, значит? – Петрусенко засмеялся и встал.

– Прямиком туда – в цирюльню старика Менделя. Знаете, где это?

– Да уж знаю: самая у вас популярная парикмахерская. Много там сейчас клиентов?

– А никого! Только он один волосы стрижет.

– Что ж… – Викентий Павлович провел ладонью по усам и щеке. – Надо бы и мне побриться!

Парикмахерская Менделя Каца располагалась совсем недалеко, на тихой боковой улочке. Рядом – лавка какая-то, аптека. Петрусенко зашел в лавку, очень заинтересованно стал разглядывать товар на витрине, пока не увидел в окно прошагавшего мимо Кокуль-Яснобранского. Побыстрей спросил пачку хорошего табака и направился прямо в «цирюльню», как называли ее местные жители.

Вывеска изображала веселого кудрявого пышноусого брадобрея с ножницами в одной руке и бритвой в другой. Рисунок был исполнен мастерски: брадобрей казался необычайно живым – вот-вот подмигнет, – и, как выяснил Петрусенко через две минуты, очень похожим на самого хозяина заведения, только помоложе. Господин Кац сам встретил вошедшего клиента – приветливо, но без суеты. Необычайно красивый старик: невысокий, слегка сутуловатый, с густой волнистой шевелюрой – совершенно седой – и седыми же висячими усами, с черными бровями и черными выразительными глазами.

– Господин следователь, рад видеть вас в своем заведении. А то весь город только про вас и говорит, так и я тоже буду хвалиться, что наводил красоту на вашу личность!

Викентий Павлович засмеялся:

– Значит, я уже такая известная в городе личность, что вы с первого взгляда меня узнали?

– Так я ж парикмахер! – пожал плечами Кац, словно этим все объяснялось. Петрусенко и сам хорошо знал – парикмахерская, особенно в небольшом городке, – место, куда стекаются все городские слухи, новости,

сплетни.

– Садитесь сюда, вот в это кресло! – Хозяин указывал на одно из двух стоящих в зале кресел. – А то там только что сидел другой клиент – тот самый, которого уже почти осудили. Вот же ведь какое совпадение! И тот, кого подозревали, сегодня первый раз ко мне зашел, и вы, господин следователь, – прямо следом. Какое совпадение!

Цирюльник удивлялся так простодушно, что Викентий Павлович ответил ему таким же наивным взглядом и тоже простодушно сказал:

– Наверное, ваш городок еще меньше, чем кажется!

И сел в кресло. Парикмахер огорченно всплеснул ладонями:

– Прошу вас, господин следователь, пересядьте вот в это кресло! Мне аж совестно перед таким почтенным клиентом за такой беспорядок! Ицик, лентяй, не прибрал еще! Ицка, да где ж он провалился? Иди да прибери скорее волосы того господина, который теперь вовсе и не убийца!

– Ничего, ничего, – махнул рукой Петрусенко. – Мне здесь у окошка нравится. А Ицик ваш уберет потом сразу и за мной.

Прямо у ножки его кресла валялся клок состриженных волос Кокуль-Яснобранского.

– Какую изволите заказать прическу? – Мендель Кац уже ловко оборачивал его шею и плечи крахмальными полотенцами. – Бачки можно сделать покороче, косячком…

– Бачки подровняем, – согласился Викентий Павлович, – но остальное, на мой взгляд, еще пока в порядке. Пожалуй, только побрейте меня.

– Понимаю, понимаю! Живете в гостинице, какие там условия для бритья… Сейчас все сделаем: и ванночку горячую, и массажик, и освежим…

Рыжеватый и такой же густоволосый подросток, видимо, тот самый Ицик, уже принес горячей воды, разложил блестящие инструменты и держал на вытянутых руках белоснежную салфетку, от которой приятно пахло и шел пар. Через мгновение она легла на лицо, окатила блаженной горячей волной.

Пока кожа впитывала какой-то особый размягчающий крем, а парикмахер взбивал мыльную пену, Викентий Павлович спросил:

– Я слышал, ваша парикмахерская здесь самая популярная. Не обижаются конкуренты?

– А-а! – седая шевелюра Каца огорченно качнулась из стороны в сторону. – Волосы у людей растут каждый день! Работы всем хватит, можно бы и забыть такое слово – «конкуренция». Делай свое дело хорошо, вот клиент к тебе и пойдет!

– Значит, обижаются, – догадался Петрусенко. – И кто же?

– Есть здесь, на самой центральной улице, цирюльня пана Савченко. Хороший мастер, потомственный: ему дело от отца и деда перешло. Да только у пана Антония то престольный праздник, то именины у кума, то он за новой дамочкой ухаживает целыми днями – он у нас холостой да любвеобильный! Клиент раз пришел – цирюльня закрыта, два пришел – закрыта. А у меня – ни праздников, ни перерывов, никто и не знает даже, когда и как Мендель Кац обедает… Всегда готов человека встретить, обслужить. А пан Антоний слухи распускает: «Жид клиентов переманивает, разоряет меня, по миру пустить хочет!»