Пока не пробил час
Шрифт:
– Здесь такая романтичная обстановка! Знаешь, я среди ночи проснулась, и мне так захотелось погулять. Я и вышла в сад. А там – от луны все казалось серебряным: деревья, трава, фонтаны. Боже, я такой красоты еще не видала! Так хотелось тебя разбудить, но не могла заставить себя уйти из парка. Гуляла, пока не пискнула какая-то пичуга, и я увидела, что уже встает солнце. Тогда побежала к себе наверх, чтоб со второго этажа увидать рассвет. А потом заснула как убитая!
Юлик глянул на ее счастливое, прекрасное лицо, и сердце у него забилось чаще. От любви… Или от тревоги? Но потом еще один день, наполненный дворцовыми чудесами, совершенно развеял остатки смутных неприятных чувств. А под вечер кучер
11
Макаров первым сказал то, о чем Петрусенко тоже думал, но пока помалкивал:
– Я арестовал того, кто казался мне убийцей Савичевой, доказал его вину, отдал под суд. И меня же словно ткнули мордой в… Да еще как ткнули! Чтобы я до самой печенки осознал, какой я дурак!
– Что ж, видимость именно такова. Но я бы не торопился с выводами. Реальность может оказаться сложнее.
Викентий Павлович курил трубку, пуская колечки в открытое окно. Он сидел в кабинете, который ему предоставили в полицейской управе. Когда он только приехал в Белополье, Макаров обрадовался. Крепко пожимая ему руку, сказал:
– Как хорошо, что это вы, господин Петрусенко! Вместе мы быстро найдем убийцу!
Формально исправник был отстранен от дела, настолько сильно задевшего его лично, – таковы правила. Но Викентий Павлович первый понимал, как ценна помощь начальника уездной полиции. Макаров был еще очень угнетен, но внешне подтянут, собран, энергичен. Заметно было, что нетерпение жестоко терзает его, что ему хочется действий, действий!.. И уже через три дня он не мог скрыть разочарования: ему казалось, что Петрусенко слишком долго присматривается ко всему. Теоретизирует, вот как сейчас…
– Главный вопрос, на который я бы хотел иметь ответ: «зачем?»
– А я думал, – усмехнулся Макаров, – вы скажете: «кто?»
– Так сразу «кто?» ответить не получится, это я уже понял. А вот «зачем?» – это очень интересный вопрос. Узнав мотив, узнаем и исполнителя.
– Мне кажется, это кто-то не из нашего города… Человек случайный, приезжий.
– Но, Анатолий Викторович, вы противоречите себе! Как же тогда: «ткнули мордой»?
– Нет! – Макаров упрямо сжал зубы, так что резко обозначились скулы. – Нет, не противоречу! Я ведь арестовал Кокуль-Яснобранского очень быстро, через сутки. Настоящий убийца был еще здесь. Если он и собирался удрать, то после этого успокоился: весь город гудел о том, что убийца пойман. Наверное, тому, настоящему, стало любопытно – чем же все кончится? Он чувствовал себя в безопасности, жил, ждал…
Петрусенко слушал спокойно, но тут удивленно приподнял брови:
– И зачем же, по-вашему, он совершает убийство сразу после суда?
– Да вот за тем самым, что я сказал, а вы повторили – «ткнуть мордой», посмеяться! И боюсь, на этот раз он здесь вряд ли задержался. Понимал: вся полиция на ноги встанет…
Викентий Павлович мягко положил руку на плечо Макарову:
– Эта версия не хуже других. Но я рискну предположить вот что… Убийца – местный, из вашего окружения… может, и не очень близкого, но все же. Савичеву убил не случайно, вашу жену – тоже. Предположим, Вера Алексеевна что-то знала о нем от своей подруги, стала подозревать, чем-то его испугала… Как вам такой поворот?
– Да, логично, – мрачно согласился Макаров. – Но моя жена не имела от меня тайн. И я знаю, что Любовь Лаврентьевна намекала ей на какого-то мужчину. Нет, не так! Не намекала, а просто не отрицала. Знаете, она была молодая вдова, красивая женщина. Слухи так и витали вокруг ее имени – конечно же, насчет любовника. Когда моя Вера расспрашивала Любочку – Любовь Лаврентьевну, – та только посмеивалась и говорила: «Все может быть!» Вот что знала моя жена – ничего больше!
Петрусенко
– Я бы не стал так сразу отбрасывать эту версию! Но вот вам другая. Убийца – здешний, человек с больной психикой, попросту говоря – маньяк. Савичева жертва случайная, а вот ваша жена – уже нет. Именно с вами он таким образом вступает в игру, провоцирует.
– А вот здесь, Викентий Павлович, у вас логика хромает!
– Почему же?
– Во-первых, это не может быть маньяк – до сих пор в городе не случалось подобных убийств.
– Все когда-нибудь начинают, совершают преступление в первый раз.
– Предположим! Но зачем же нужно было убивать Веру? Ведь как хорошо все складывалось: арестован другой, осужден, можно жить дальше, без страха. Для заезжего преступника все равно – уехал, и все! Но для местного ошибка следствия – это просто подарок. Живи себе спокойно! А он – вновь на себя внимание! Зачем?
Петрусенко явно наслаждался дискуссией.
– Вы забываете, – возразил он почти весело, – что мы условились: убийца – маньяк! А для таких, даже если он умный человек, главное – собственное непреодолимое желание. Тут они ничего не могут поделать – идут за ним, как лунатики… Впрочем, – Викентий Павлович пожал плечами, – не обязательно убийце быть маньяком. У убийцы почти всегда присутствует мания величия – я сам не раз убеждался в этом. В какой-то момент она проявляется в том, что он торжествует: «Здорово я обманул этих тупиц полицейских! Вон они судят вместо меня какого-то простака, а я ловко ускользнул от правосудия! Как я умен!»… Но потом, когда взоры всех людей обращены на мнимого преступника, когда на суде так живо расписывают кровавое убийство, которое тот якобы совершил, а публика ужасается, – настоящий преступник начинает завидовать и злиться. Наступает момент, когда ему хочется вскочить и закричать: «Это не он, это я все сделал! Я!» Но все же инстинкт самосохранения у него выше тщеславия. Просто сказать об этом он не может. И тогда «говорит» иным способом. Он совершает точно такое же преступление, исключительно чтобы заявить: «Вы все глупцы! Я вас обманул! Я – вот он: умный, неуловимый, жестокий…» Возможно, мы имеем дело именно с таким случаем.
Макаров молчал, обдумывая. Но Викентий Павлович не дал ему долго размышлять.
– А не приходила ли вам в голову мысль о мести? – спросил с интересом. – Наверняка есть в городе люди, которым вы здорово досадили! Такова извечная наша полицейская участь…
Анатолий Викторович вскинул голову:
– Что? Месть? Не-ет, не думал… Впрочем, вот же, право!
Он возбужденно прошелся по комнате и стал напротив Петрусенко.
– Пока вы не сказали – и мысли не мелькало. А теперь вспомнил! Есть один человек… Три года назад я его арестовал, драка была среди мастеровых. Он своим сапожническим ножом порезал другого сапожника, не очень сильно – тот быстро поправился. Но и когда арестовывали, и после суда все кричал о несправедливости, о том, что виноват тот, пострадавший. И угрожал мне… Даже слова его помню: «Будет тебе, шкура, так же плохо! Наплачешься!»
– А где сейчас этот сапожник?
– Как раз недавно вышел из заключения, вернулся в город. Я его недавно встретил, так он отвернулся со злостью.
– Ну вот, – развел руками Петрусенко. – Еще одна версия!
– Три года отсидел, – покачал головой исправник. – Это же небольшой срок, зачем ему вешать на себя убийство? Глупо.
– Ну, во-первых, преступник обычно надеется, что его не уличат и он останется безнаказанным. И потом… Тюрьма с людьми разные вещи творит. Кто-то заречется еще туда попадать, а кому уголовная жизнь въедается в кровь, затягивает. Такому уже ничего не страшно… Видите, Анатолий Викторович, уже несколько версий у нас с вами наметилось. Надо проверять…