Пока бьется сердце

Поздняков Иван Федорович

Бойченков, начальник штаба и майор Гордиенко склоняются над картой.

— Не нравится мне обстановка. Смотрите, как далеко вперед вырвался наш полк, — говорит начальник штаба.

Тут же отдает приказание усилить фланги полка минометами и артиллерией.

— Ты, корреспондент, приляг. Поспи немного, — советует мне майор Гордиенко. — Может, перекусишь?

— Благодарю, ничего не хочется.

— Тогда отдохни, а утром мы закажем такой завтрак, что пальчики оближешь…

Но поспать так и не довелось. В штаб прибежала медсестра Ольга Роготинская, расстроенная,

злая, с заплаканными главами.

— Разрешите до утра побыть здесь, — обратилась она к командиру полка.

Гордиенко взял девушку за локоть.

— В чем дело, Оля? Что случилось?

Девушка покраснела и закусила губы.

— Да ты скажи, не скрывай.

— Не могу на медпункте… Там этот, из дивизии, Селезнев…

Замполит нахмурился, закурил, потом произнес:

— Тогда понимаю, оставайся здесь.

Гордиенко набросил на плечи плащ-палатку, взял со стола карманный фонарь.

— И я с вами, товарищ майор, — сказал я, вскакивая с большой скамьи, на которой было примостился, чтобы немного соснуть.

— Что ж, идем.

Ночь встречает кромешной тьмой, колючими струями дождя. Месим сапогами густую грязь.

— Вот хлюст, везде любит напакостить, — вполголоса ругается Гордиенко.

Речь идет о Селезневе, который уже давно служит в разведывательном отделе штаба дивизии. Бывший начхим полка вырос и в звании, носит майорские погоны. Два дня он шел вместе с полком Бойченкова, был, так сказать, представителем вышестоящего штаба. Держался все время заносчиво, словно представитель Ставки, поминутно требовал, чтобы ему докладывали обстановку.

Почти в каждом польском селе Селезнев старался завести знакомство с девчонками. И вот теперь попытался навязать свою любовь Ольге Роготинской.

— Уж я покажу ему, блудливому селезню, — снова ругается Гордиенко.

Майора Селезнева мы застали на медпункте, который разместился в просторной и чистой избе. Представитель вышестоящего штаба сидел за столом и ужинал. Был слегка пьян. Гордиенко вплотную подошел к столу. Он долго смотрел на Селезнева, потом сказал:

— Уходи из полка, майор! Сейчас же уходи!

Селезнев вскочил.

— Я не совсем понимаю вас.

— Не притворяйся, все понимаешь. Еще раз говорю, уходи!..

— Вы ответите за произвол, я доложу генералу.

— Иди и докладывай, но в полку, чтобы я тебя не видел. Собирайся и уходи. В таком представителе не нуждаемся.

Селезнев обмяк, гонор как рукой сняло.

— Куда я пойду? Сейчас ночь…

— Это твое дело. Но чтобы утром я тебя не видел здесь…

Замполит круто повернулся, и мы опять вышли в ночь, под хлесткие струи дождя.

— И такие люди бывают среди нас, — говорит Гордиенко. — Хорошо узнал этого прощелыгу, еще когда служил в политотделе. Скользкая личность. Перед начальством на задних лапах ходит. И орденов нахватал. Вот вернется с войны и будет играть героя — грудь колесом, ордена напоказ…

Чавкает под ногами грязь, где-то рядом шумит в темноте деревня. В крестьянских домах кричат петухи.

Утро наступает ясное, свежее, солнечное. Куда только делись дождевые тучи!

В штабе привычная

суета. Командира полка нет — уехал в батальоны. Выхожу на улицу. С переднего края не доносится ни одного выстрела. Возле избы — хозяин с хозяйкой, целая орава детишек.

Ровно в десять утра на село обрушился огонь немецких артиллерийских и минометных батарей. Несколько домов уже охвачено пламенем.

— Ой, матка боска Ченстоховска! — слышится надрывистый истошный выкрик хозяйки. Она хватает детишек и бежит к погребу, что расположен в саду. Малыши бегут за матерью, как цыплята за квочкой, и надрывисто орут на равные голоса.

Гордиенко непрерывно крутит ручку телефона.

— Да что вы оглохли, что ли?! — кричит он в телефонную трубку. — Доложите обстановку. Так-так. Хорошо, сейчас буду у вас…

Майор отбрасывает трубку, одергивает гимнастерку, застегивает ворот, берет автомат.

Вдвоем выбегаем из дома. Немцы продолжают ожесточенно обстреливать село. Оно почти целиком горит.

В центре села, на площади, против костела, невольно останавливаемся. По дороге идет босиком, в одной ночной рубашке, простоволосая седая женщина. Руки ее вытянуты вперед. Шагает медленно, после каждого близкого разрыва снаряда или мины вздрагивает, замедляет шаг, напряженно вслушивается в разноголосое жужжание осколков.

— Пани, куда вы? Пани, надо прятаться!.. — кричим с Гордиенко в один голос.

Пожилая женщина поворачивает к нам морщинистое, как печеное яблоко, лицо, что-то говорит, но разрывы снарядов заглушают ее голос. И только теперь мы замечаем, что она слепая.

Гордиенко и я бросаемся к женщине, хватаем ее на руки и несем к ближайшему погребу.

Бежим дальше. Село остается позади. Узкая проселочная дорога выводит нас на вершину возвышенности. Отсюда охватываем всю картину боя. Он идет и в центре нашей обороны и на флангах, почти в тылу полка. Хорошо видно, как ползут немецкие танки, ведя огонь на ходу, а за ними катятся цепи автоматчиков. Но мы увидели и другое — самое главное. На стыке нашей и соседней дивизий сосредоточиваются основные силы врага. Они скрыты от наблюдателей наших соседей дубовой рощей и пологим холмом. На другой стороне холма — до сотни фашистских танков, много бронетранспортеров, артиллерийские и минометные батареи, масса пехоты.

Гордиенко оборачивается ко мне.

— Ты угадываешь их замысел? Объясню. Против нашего полка они ведут ложное наступление. Они думают, что к нам будут брошены почти все силы дивизии. Когда оголится стык между нами и соседями, тогда они ударят, чтобы разрезать нас, выйти в тылы наступающего корпуса, деморализовать и, если можно, уничтожить его. Вот так. Теперь прошу тебя, беги что есть силы назад, доложи начальнику штаба или командиру полка, если он вернулся из батальона, о создавшейся обстановке. Пусть обо всем сообщит в штаб дивизии или в штаб корпуса. Надо накрыть главные силы врага артиллерией или авиацией, сорвать его замысел. Нам подкреплений не надо, займем круговую оборону и продержимся, если даже попадем в полное окружение. Я же иду в батальоны. Надо поддержать людей, организовать оборону.