Пока бьется сердце
Шрифт:
Сердце сжимается в ледяном щемящем предчувствии. Бегу к людям. Голубев узнает меня, машет рукой, зовет к себе.
— Кто это? — издали кричу я.
— Майор Кармелицкий, — глухо отвечает Голубев.
Он шепотом сообщает о том, как был ранен Кармелицкий.
В разгар боя большой группе вражеских солдат удалось просочиться через наши боевые порядки. Майор Кармелицкий, захватив с собой взвод разведчиков, усиленный десятком автоматчиков, бросился к небольшой роще, где засел враг, и начал ее прочесывать. Немцы попятились назад, пытаясь пробиться к своим через наши
Идем быстро, но осторожно, чтобы не причинить боли раненому.
Кармелицкий на минуту открывает глаза, обводит взглядом людей.
— Кто взял командование полком?
— Командир первого батальона майор Бойченков, — отвечает Голубев.
Кармелицкий снова закрыл глаза, стиснул до скрежета зубов челюсти. На плотно сжатых губах запеклась кровь. Кровь и на подбородке, поросшем жесткой рыжеватой щетиной.
Бережно несем командира полка к ближайшему санитарному пункту.
— Какова обстановка, держатся ли наши? — снова подает голос Кармелицкий, не открывая глаз.
— Держатся стойко. Снова, превозмогая боль:
— Передай командиру дивизии: майор Бойченков справится с командованием полком, пусть остается на этой должности. Есть еще просьба: надо представить к награде Беркута, Медведева, лейтенанта Блинова. Дерутся, как черти. Еще наградить пулеметчика Тиллу…
— Тиллу Матьякубова, — подсказываю Кармелицкому.
— Да, да, Тиллу. Орел хлопец. Косит пулеметом, как бритвой. Увидел сегодня меня утром и кричит, что уже ничего не боится…
Это были последние слова, которые мы услышали от Кармелицкого. Он снова потерял сознание. Стонал, скрежетал зубами, отдавал какие-то команды, ругался.
Он не пришел в сознание ни на медпункте, ни в санбате, куда его доставили на санитарной машине. Он умер в операционной.
В палатке тихо. Тишину нарушает лишь тихий, еле уловимый плач. Все оборачиваются на всхлипывающий голос. Плачет медсестра Ольга Роготинская. Эта высокая и тоненькая, как тростинка, девушка с бледным худым лицом и с огромными прекрасными голубыми глазами любила Кармелицкого, хотя и встречалась с ним раза два-три, и то мельком. Много раз она подавала рапорт на имя начальника медсанбата, чтобы ее перевели в полк, но ей отказывали, уговаривали, убеждали, что работа на переднем крае не по ее силам и здоровью.
— Успокойтесь, товарищ Роготинская, — недовольно произнес командир медсанбата. Этого высокого и худого подполковника медицинской службы в дивизии недолюбливали. Был он заносчив, себялюбив и желчен.
— Я прошу, чтобы меня сегодня же направили в полк, — твердо сказала она. — Кстати, здесь присутствует и начсандив. Можно решить быстро.
Начсандив, низенький с круглым женственным лицом
— Зачем так быстро? Вы подумайте, взвесьте все. Не надо решать жизненно важные вопросы в состоянии аффекта.
— Я давно решила.
Где-то за брезентовой перегородкой, в прихожей операционной, затрещал телефонный звонок. Пожилой телефонист вышел к нам.
— Звонят из полка, оправляются о майоре Кармелицком, — сообщил он, обращаясь почему-то не к врачам, а к медсестре Ольге Роготинской.
Девушка вздрогнула, побледнела. Скуластый с усталым лицом хирург майор медицинской службы Хайруллин растерянно развел руками:
— Что я им окажу, как сообщу страшную весть? Ведь там бой, там нужно бодрое, хорошее слово, а не сообщение о смерти любимого командира… Нет, ничего не скажу!
Ольга Роготинская встряхнула русыми косами, выпрямилась:
— Я пойду и скажу правду.
Она ушла в приемную, и мы услышали ее голос:
— Да, он умер на операционном столе. Кто говорит со мной? Майор Бойченков? Дорогой мой майор, прошу вас отомстите за смерть вашего командира. Держитесь… Я знаю, что у вас сейчас очень тяжело. Раненые поступают только от вас. Держитесь, родной мой!..
Командир медсанбата скривил тонкие сухие губы.
— Женские сантименты…
Хирург Хайруллин нахмурил брови, недобрым взглядом окинул своего начальника.
— У вас, подполковник, черствое сердце. Еще раз скажу, не любите вы людей и не знаете их.
Начальник санитарной службы дивизии засуетился. На круглом женственном лице появился испуг:
— Зачем же ругаться?! Вот петухи!
— Я не ругаюсь, товарищ начальник, — буркнул хирург. — Всегда говорил и буду говорить только правду.
Вошла Ольга Роготинская. Она снова обратилась со своей просьбой к начсандиву.
— Значит, вы твердо решили идти в полк? — спросил он.
— Вы уже слышали о моем решении. Изменять его не собираюсь.
— Тогда не держу. Приказ оформим сегодня же.
Ольга покинула палатку. Ушла собирать вещи.
В медсанбате долго еще трещали телефоны. О Кармелицком спрашивал командир дивизии, начальник политотдела, соседние полки. И вдруг к телефону вызывают меня. Слышу глухой, далекий голос, который доносится точно с того света:
— С тобой говорит Григории Розан. Вот уже час, как добиваюсь медсанбатского телефона. Ты окажи, правда ли, что умер майор Кармелицкий? Никому не верю. Только твоего слова жду…
— Григорий, это правда…
Минутная пауза и снова далекий голос:
— И тебе не верю. Брешешь ты! Такие люди не умирают! Не верю!
Через час снова иду в полк, которым командует уже майор Бойченков. Рядом шагает Ольга Роготинская. За плечами тощий вещмешок, где уложен скудный девичий скарб, на бедре покачивается брезентовая санитарная сумка. На девушке — кирзовые, не по ноге сапоги, легкая шинелишка. По тому, как она сидит на Ольгиных плечах, догадываюсь, что под шинелью нет ни ватной телогрейки, ни меховой безрукавки. «Надо сказать в полку, чтобы одели и обули — мелькает мысль. — Иначе простудится, пропадет девушка».