Поиски стиля
Шрифт:
Сделав всё, что надлежало, Кармановы устроились на тротуаре ждать своих. Они должны были вот-вот подойти, но колонны покуда стояли. Петька, воспользовавшись остановкой, принялся играть в шары. В изготовлении шаров в нынешнем году, было проявлено много изобретательности. В Петькиной грозди имелся большой красный шар, внутри которого был заключен шарик поменьше. Еще один шар имел в себе сразу несколько мелких шариков. Его-то и тряс Петька, шарики приятно шуршали. Вдруг шар сильно хлопнул и обмяк, маленькие шарики, как мыльные пузыри, полетели по ветру. Ошарашенный Петька скривился, но не заплакал.
Кармановы уже несколько раз прохаживались вдоль и против движения колонн, но тех, кого они ждали, не было. А транспарант «Май-труд-мир» попадался им на каждом шагу. Фабрика могла уйти далеко вперед, пока их не было, но в то же время, – рассуждал Карманов, – она бы не успела. Он не мог точно сказать, двигались ли всё это время колонны или стояли. А, может, бежали?.. Такое тоже бывало. Выходило, что они с Петькой потерялись. К тому же Петька заметно устал. Карманов посадил его себе на плечи. Шары теперь колыхались перед глазами Карманова, и он их отодвигал.
Возвращаться домой, думал он, обидно, тут уж рукой подать до площади, вон Невой тянет. Идти в чужой колонне, примазавшись, вроде бы нехорошо, стыдно. Карманов затосковал, он сразу почувствовал, как тускнеет, теряет смысл праздник. Да еще из головы не выходила та девочка. Он стоял спиной к какому-то дому, держа Петьку за ноги. Здесь гулял ветер. Они достигли уже того рубежа, где тротуар был перегорожен грузовиком и цепью милиционеров, где кончается вся эта кутерьма с шариками, гармошками, мороженым, накрытыми посреди панели столами, хождением взад-вперед и где колонны подтягиваются, ровняют ряды и демонстранты отделяются от праздношатающихся. Начиналось то, ради чего люди вышли из домов в этот день – марш трудящихся.
И тут Карманов, взглянув вверх, обнаружил, что Петька ест пирожок.
– Где ты взял пирожок? – спросил Карманов.
– Тётя дала, – густым голосом сообщил Петька.
– Какая еще тётя?
– Это я дала ему пирожок, – донеслось сверху. – А что, нельзя?
Ну что тут – можно-нельзя – если он ел уже. Свесив светлые волосы вниз, на Карманова глядела женщина, недурная собой, прибранная к празднику, – глядела, смеясь, не прочь познакомиться. Окно у нее было чисто вымыто, в верхней раме Карманов увидел черные стволы деревьев и белесое небо. Карманов смотрел на нее и молчал.
– На площадь пойдете, демонстранты? – спросила она, смеясь.
– Не знаю. Потеряли мы своих. Вот стоим.
– А свои это кто? Мамка?
– Нет, – сказал Карманов, – коллектив. Случайно не видели, фабрика головных уборов?
– Головных?..
– А каких же еще, – уловив в ее голосе иронию, обиделся Карманов.
– Да я их не гляжу. Идут и идут… Видела вот – «Ленфильм», их
Не дожидаясь ответа, она ушла вглубь комнаты и вернулась с двумя пирожками на блюдце. Один дала Петьке, второй Карманову. Пирожки были теплые, сочные, с мясной и луковой начинкой, а также с перчиком. Карманов давно таких не ел.
– Хорошие у тебя пирожки, – сказал Карманов, жуя, сам не заметив, как перешел на «ты».
– Да я и сама не дурна, – сказала женщина и засмеялась. – Ничего, вот придете домой, а мамка вам своих пирогов напекла.
– Эту тему оставь, – испуганно сказал Карманов и ссадил Петьку на тротуар. – Не стоит… Нашла о чем говорить. Не тронь, чего не знаешь.
По торопливости и испугу Карманова, женщина поняла, о чем идет речь и улыбку проглотила.
– Тебе выше там, посмотри, может, увидишь: «Май-труд-мир» и сразу про уголь, – без надежды попросил Карманов.
Женщина приподнялась на руках и посмотрела поверх колонн.
– Нет, не вижу. Много чего понаписано. А большая у вас фабрика?
– Большая. Человек пятьсот.
– Ну, одним человеком меньше – небольшая потеря. Они и не заметят.
– Нельзя! Я – правофланговый.
– Сима! Симка! Слезь со стола! – крикнула женщина, обернувшись в комнату.
– Кто, дочка? – спросил Карманов.
– Да кошка.
– Я пить хочу, – сказал Петька.
– Чего он у тебя пьёт?.. Небось, пепси-колу…
– Вот еще. Кипяченой воды дай.
– А может, зайдете? Чаем угощу. Гляди – он у тебя весь в шоколаде.
– Вот уж, как и быть, не знаю, – засмеялся Карманов. – Мы ведь на площадь собрались. День солидарности… Петька, пойдем на площадь?
– Я чаю хочу.
– Подымайтесь, – сказала женщина как о деле решенном. – Первая дверь налево.
Женщина, ее звали Лида, постукивая каблуками лакированных «лодочек», поспешно, но без суеты собирала на стол. В комнате стоял холодильник, далеко ходить было не надо. Она оказалась ниже ростом, чем можно было представить. Карманов наблюдал ее крепкую подвижную фигуру, ловкие движения рук, и она ему нравилась. Особенно в момент, когда она двумя ладонями собирала на затылке светлые пряди, а они вновь распадались.
– А я не хожу, далеко мне, к Варшавскому. Завод ПТО имени Кирова знаешь? У меня тут своя солидарность… Водку-то любишь?
– По праздникам.
– Рассказывай.
– Да ей-богу! Ну, еще разве с премии.
– На тогда, открывай.
Сидя на диване, спиною подпирая подушку, Карманов с удивлением обнаруживал себя между двух праздников. С одной стороны из угла комнаты гремел и декламировал телевизор – по первой программе передавали Москву. С другой – в открытое окно врывался натуральный, приправленный свежим ветром гомон улицы. Иногда с горчинкой табачного дыма – под окном нет-нет, да и задерживался кто-то из любителей папирос. В середине же совершалось самое удивительное: молодая симпатичная женщина, будто давно ожидавшая их прихода, накрывала на стол, а Петька, развалившись на полу, словно был у себя дома, забавлялся с кошкой. И он, Карманов, вольготно сидел на диване, подпирая подушку, как если бы век здесь сидел.