Поиски счастья
Шрифт:
Еще с весны Гырголь приметил Вээм. Ничего, он доберется к стаду упрямого Канкоя! Пусть они станут с мужем Вээм товарищами по женам. Потом он, Гырголь, отдаст ему в жены свою дочь.
Зайдя в ярангу, Гырголь выбрал лучшую шкуру молодого оленя, вышел и, нагнав Вээм, бросил шкуру к ногам молодой женщины. Она стыдливо опустила глаза.
— Енок! Я приглашаю Вээм на торговую пляску, — не обращая внимания на смутившуюся женщину, заявил он ее мужу.
— Какомэй…
Енок едва не вдвое моложе Гырголя.
— Какомэй! — все так же неопределенно повторил
Но разве можно отказаться? Гырголь и без того, видно, сердит на него: пасет оленей на его исконном пастбище. У Енока нет желания ни уступать Вээм, ни приглашать на торговую пляску младшую жену Гырголя. Но хозяин Амгуэмской тундры ждет, и Енок уже видит гневные искры в его помутневших глазах.
— Ты самый сильный в тундре, Гырголь. Ты помогаешь нам всем, — наперекор чувству, льстиво произнес он, потупя глаза.
Плотный краснощекий Гырголь тут же принялся выплясывать вокруг шкуры, приглашая Вээм, Лишь на мгновение он задержался около ее мужа, подержал за плечи.
— Кайпэ понравится тебе, Енок.
На щеках Вээм пылали красные пятна, голова ее была опущена. Молодая женщина не смела взглянуть на людей. А чукчи все плотнее и плотнее окружали их.
Наконец упорство становилось уже оскорбительным, и Енок сказал:
— Мы станем плясать все трое, Вээм.
Не поднимая головы, женщина шагнула на белую оленью шкуру, и все трое исполнили плясовой ритуал. Затем невтум взял с земли эту шкуру и подарил ее своей новой подруге.
Узнав, что Гырголь стал товарищем по женам с Еноком, молодые чукчанки осмелели: сегодня их уже миновала участь Вээм, а завтра они разъедутся по своим стойбищам.
Вээм укрылась в какой-то яранге. Ей не хочется видеть соболезнующих взглядов женщин, ей не нужен этот бык — Гырголь, красный, потный, противный; ей не нужны его подарки; пусть, может быть, другие рады породниться с Гырголем! Ей досадно, что она теперь всегда обязана подчиняться его желаниям, всегда, всегда, когда бы он того ни захотел. Она знает, что у него невтумы в каждом стойбище, она знает всех этих мужчин и женщин, и от этого ей становится еще больнее, еще противнее. Но что ей делать? Гырголь может погубить их стадо, потравить пастбище. Разве не поступал он уже так с другими? «Твое стадо мало, — говорил он, — откочуй!»
Вээм не слышала, как все съехавшиеся на праздник устремились к берегу Вельмы; она плакала, горько сожалея, что соблазнилась поехать в стойбище Омрыквута на праздник раздачи.
А на берег в это время выходили из байдар морские охотники, с ними какой-то таньг.
Ляс, Гырголь, Кайпэ, Кутыкай, Кейненеун и множество других мужчин и женщин — хозяев и гостей — рассматривали приплывших. Среди них были знакомые береговые охотники, но шестерых не знал никто. Один из них — таньг, пятеро — совсем незнакомые.
— Этти! — приветствовали их стоящие на берегу.
— И-и, — откликнулись приехавшие.
— Каковы новости? — осведомился Гырголь.
— На ярмарку к вам приехали, — отозвался кто-то из охотников.
— Э-гей! — одобрительно загудели оленеводы.
Один
— Гырголь который?
Паренек указал ему, Тут же этот чукча подскочил к Кочневу.
— Ван-Лукьян! Вот Гырголь, смотри!
— Спокойно, Элетегин, спокойно, — строго сказал ему уполномоченный губревкома, рассматривая Гырголя. — Теперь он от нас не уйдет. Потерпи.
«Так вот ты какой — хозяин Амгуэмской тундры!» — думал Кочнев, вспоминая, что видел его очень давно.
Плотный, невысокий Гырголь с независимым видом разглядывал таньга и незнакомых чукчей. Мясистые влажные губы «хозяина тундры» приоткрыты. На щеках румянец, на лбу зеленый целлулоидный козырек — подарок Джонсона; он укреплен на ремешке, охватившем голову.
Взволнованный Тымкар всматривался в толпу, отыскивая глазами Кайпэ. Сердце сильно стучало, ресницы вздрагивали. Вдруг он шагнул вперед, остановился, рука поднялась к горлу. В нескольких шагах стояла она — большеглазая, с румянцем цвета недозрелой брусники; на носу и щеках — такая знакомая татуировка! Что? Она не узнает его? В глазах Тымкара мутнеет, ему кажется, что все смотрят только на него и сейчас узнают и прогонят…
Рядом с Тымкаром стоит в нарядном плаще из шкурок бакланов его сын Тыкос, А около девушки — ее мать; лицо морщинистое, щеки осунулись, плоская грудь высоко вздымается. Ей чудится, что все уже заметили ее волнение. Она смотрит на Тыкоса — такого стройного, каким когда-то был Тымкар. И перед ее мысленным взором мелькают картины их кратковременной встречи. Кайпэ оглядывается на мужа. Гырголь не смотрит на нее; он, как и все, разглядывает таньга.
Губы Кайпэ дрожат. Так похож этот юноша на Тымкара! Но почему же она не знает его? Разве он раньше никогда не приплывал к ним для обмена ремней, жира, лахтачьих шкур?
А дочь, заметив, что какой-то чукча не спускает с нее глаз, потупилась, зарделась.
— Однако, что же вы медлите? — по-хозяйски спросил Гырголь. — Идите в стойбище. У нас праздник раздачи.
Уэномцы направились к ярангам оленеводов.
— Зачем пришел этот человек другой земли? — осведомился Гырголь.
— Мы встретились с ним в пути, — уклонились от прямого ответа гости.
— Этот таньг — непонятный таньг, — услужливо пояснил взрослый сын Кочака Ранаургин.
К стойбищу шел Омрыквут.
«Непонятный таньг»? — старый Ляс прищурил глаза.
— Однако, почему непонятный? — вмешался Элетегин. — Таньг человек; он нового закона торговли хочет: за винчестер — двух песцов. Его зовут Ван-Лукьян.
Гырголь насторожился.
— Он уже заставил американов давать товары по новому закону, — продолжал Элетегин.
— Пустое болтаешь, — перебил его хозяин Амгуэмской тундры.
Повелительный тон Гырголя смутил чукчей. Из яранг выглядывали женщины с малыми детьми, Вээм, какой-то совсем дряхлый, несуразный старик. Тымкара никто не узнал. Только Омрыквут долго и пристально вглядывался в Тыкоса. Что-то далекое, полузабытое напомнил ему этот охотник.