Поиски счастья

Максимов Николай Иванович

— Я не убивал таньга! — в отчаянии выкрикнул он. — Кочак… — но он не посмел договорить того, что само рвалось из сердца.

— Чего ты хочешь, скажи? — обратился к нему Пеляйме и быстро огляделся: все сочувственно смотрели на его сверстника.

— Слишком велика обида! — простонал изгнанник, ощупывая рукой горло.

— Почему не видно радости на твоем лице? Разве ты не рад, что вернулся к нам, в свое родное поселение? — сказал ему уже другой чукча, которого Тымкар не узнал.

— Я не нарушал правил жизни. Нет!

Но как могу я остаться там, — он указал на остров, — где по-другому живут и говорят? Кто поймет меня? А мне надо так много рассказать вам!

Чукчи насторожились: он говорит так, как мог говорить только шаман… Уж не сделался ли он шаманом?

— Чего ты хочешь, скажи? — уже вторично задал ему вопрос Пеляйме, напряженно вглядываясь в друга.

— Я тут жить стану! Вот моя жена, вот сын. Байдара, снасть, собаки — все есть у меня.

И тут Тымкар заметил, что на месте яранги его отца и матери еще торчат вкопанные ребра кита. Протискиваясь сквозь толпу, он пошел к остаткам своего жилища. Сипкалюк, Тыкос и все уэномцы последовали за ним.

Собаки в байдаре заскулили громче, но ни их, ни звуков бубна никто не слышал. Все шли за Тымкаром. Шуршала под ногами галька, солнце отбрасывало длинную несуразную тень от движущейся толпы.

Каркас яранги почти полностью сгнил. Однако было видно, что ничья рука не разрушала жилища. Только ветры и снег. Кое-где виднелись обрывки истлевших шкур. Стойки были все целы, и Тымкар обхватил одну из них руками, прижался щекой. Глаза его блестели.

Бубен стих. Кочак выглядывал из яранги.

— Тут жить стану! Тьгкос, выгружай байдару, собак.

Сын пошел к берегу, за ним двинулась уэномская молодежь. Тымкар опустился у стойки, сел.

— Вельбот теперь имеете? — помолчав, спросил он.

— Кочак, — отозвался Пеляйме.

— Кочак? Разве он у вас лучший охотник?

Смущенные его речами, чукчи опустили глаза. Все они знали — Пеляйме рассказал им, — что Кочак выменял вельбот за те шкурки, которые утаил, когда собирал их от всех яранг, чтобы откупиться от русского начальника за преступление Тымкара. Пеляйме узнал свои шкурки, когда летом Кочак их просушивал.

— Много новостей у нас, Тымкар.

С берега тащили полог, разобранный каркас для спального помещения. Впереди бежали собаки.

— Хороши собаки! — похвалил кто-то.

Лицо Тымкара расплылось в улыбке. Какому же охотнику не веселят сердце такие слова? И Тымкар вспомнил, как он и Тыкос выращивали щенят. Вспомнил старика Емрытагина: это ведь он подарил первого щенка.

— Кочак! — глухо, испуганно проговорил кто-то, и все оглянулись.

Кочак шел сюда. Чукчи смолкли, насторожились. Это очень нехорошо, когда шаман сам идет к людям.

Крепкий, несмотря на свои шестьдесят лет, Кочак приблизился, пронизывая собравшихся недобрым, колючим взглядом черного глаза. Тымкару казалось, что этот тяжелый взгляд прижимает его к земле,

достает до самого сердца. Шаман подошел, уставился на пришельца. «Как отказать ему?» — раздумывал он. «Как поступить мне с ним?» — думал Тымкар.

Чукчи отошли из-под колючего взгляда Кочака в сторону. Тымкар остался с Сипкалюк, Тыкосом, собаками. Разгрузку байдары прекратили.

— Откуда ты явился? Кто твой отец?

— Какомэй!.. — тихо ахнули в толпе. Кто же не знает Тымкара!

Тымкар поднялся на ноги. Горло перехватило. Хорошо, что он еще не знал, как Кочак приобрел вельбот!

— Кто звал тебя сюда, «зря ходящий»? — повысил голос шаман.

— Каттам… — вырвалось у Тымкара, но, спохватившись, он смолк, крепко сжав кулаки.

Люди снова ахнули. Неслыханное дело! Ругать шамана?! Что же теперь будет?.. Да и как это мог Кочак не узнать его? Стар стал, что ли?..

— Это Тымкар, сын Эттоя, — попыталась исправить положение Энмина.

— Га, ши! — как на собаку, шикнул на нее Кочак, топнул ногой. — Вы! Отправляйтесь! Великое несчастье принес вам этот пришелец! Разве вы ослепли! У него жена эскимоска. У него сын — родной брат кэле. Смотрите, смотрите! — растопырив пальцы, он выброеил вперед руки и, притоптывая, тыкал ими в переселенцев.

Ощерясь, на шамана зарычали собаки.

— Убери своих собак! Убирайся отсюда! — глаз шамана, казалось, горел желтым огнем, но почему-то взгляд этот уже не казался Тымкару страшным.

— Ты, видно, выжил из ума, если не узнаешь Тымкара, сына Эттоя, — сам о себе сказал Тымкар прерывающимся от волнения голосом.

— Сьгн Эттоя — убийца! Мы изгнали его. Разве вы забыли?!

— Ты лживый человек, Кочак! Я никого не убивал. Ты оболгал меня!

— Вы слышите? Вы слышите? Что же вы стоите? Разбегайтесь скорее по ярангам!

Озираясь, женщины, дети, подростки и даже Пеляйме начали отступать назад — одни с испугом, другие недоумевая. Что же это такое: Тымкар — не Тымкар… Да и верно: откуда мог взяться он? Уж не происки ли это кэле? Быть может, они ошиблись, и это не Тымкар? К тому же, разве стал бы чукча, если он человек, так разговаривать с шаманом?.. «Ты лживый человек», — сказал он ему. Как во всем этом разобраться? Кто поможет им?

— Ты слабый шаман и лживый! — повторил Тымкар, — Я не боюсь тебя, я не верю тебе! Уходи. Я стану жить тут! — его кулаки снова сжались.

Тыкос восхищенно смотрел на отца. Сипкалюк дрожала: как все это страшно! С шаманом так говорить! Как можно?

Кочак растерялся: он явно не был готов к такому обороту дела. Он решил, что немедленно запряжет собак — пока еще лежит в долинах снег — и поедет к другим шаманам совещаться. Пусть еще больше перепугаются чукчи, увидев, что он покинул их. А потом, потом они решат, как поступить с Тымкаром. Все эти мысли пронеслись мгновенно, так же быстро, как произошла вся эта сцена.