Поход
Шрифт:
– Ничего особенного; просто приступ желтой лихорадки…
У Лаэрте похолодели руки, и по телу пробежала дрожь. «Уж не первые ли это симптомы болезни?» – подумал он и, чтобы отвлечь себя от этих мрачных мыслей, задал своим спутникам первый пришедший ему на ум вопрос:
– А где здесь пляж?
– Недалеко. После обеда, если у нас будет время, пойдем туда…
Еще несколько поворотов, и они дошли до места назначения. Пансион Брандины находился в глубине площади за дощатым забором между последним домом по улице Дирейта и темной громадой порта. Они пересекли заброшенный сад и подошли к дому. Это двухэтажное здание, наполовину из камня, наполовину из дерева, когда-то было выкрашено в зеленый цвет. Перед ним находился навес, где в жаркие дни некоторые обитатели пансиона, сибариты по натуре, любили завтракать. Вся передняя
Здесь запрещалось говорить о политике: умы были возбуждены, и Брандина старалась удержать своих экзальтированных посетителей в рамках благоразумия и спокойствия. Но хозяйка пансиона, бывшая рабыня семейства Фиуза, проявлявшая себя такой блюстительницей порядка, тоже проводила свою политику… Она была аболиционисткой… И одной из самых восторженных… Стремясь распространить освободительные идеи среди клиентов, она с похвальным тактом оборудовала в глубине дома зал для своих единомышленников. Там можно было говорить, жестикулировать, кричать – словом, любыми способами проявлять свой энтузиазм. Когда случайно в этот зал проникал чужак, ему приходилось выслушивать все благожелательно, без возражений, иначе ему показывали на дверь.
В этот всегда многолюдный и оживленный уголок приходили поесть журналисты, поэты и писатели. Здесь часто можно было встретить Висенте де Карвальо; у него была мастерская, где шили мешки; его рабочие, по преимуществу беглые рабы, хорошо зарабатывали и жили, как свободные люди. Наряду с занятиями коммерцией он сочинял аболиционистские стихи, которые следует отнести к лучшим произведениям бразильской литературы.
Выдающиеся деятели освободительного движения – Жозе до Патросинио, Серзедело Коррейя и Антонио Бенто, часто наезжая в Сантос, останавливались в пансионе Брандины. С балкона этого скромного здания произносили они зажигательные речи против рабовладельцев и монархии. Правительство и не помышляло отнять у них это право. Сам Котежипе, наиболее реакционный министр, хоть и противился немедленному освобождению рабов, но предоставлял аболиционистам свободу слова и печати.
Дом Брандины был центром конспирации. Здесь никто не боялся полиции, так как ее представители иногда сами участвовали в сборищах. Тото Бастос, желая, чтобы Лаэрте уяснил себе обстановку в городе, рассказал ему о таком случае:
– Несколько месяцев назад с одной фазенды в Кампинасе сбежали два негра, ценившиеся по три конто «за штуку». Здешняя полиция сумела их изловить и сообщила об этом в Кампинас начальнику полиции, который решил лично приехать за такой ценной добычей. Он хотел показать жителям, что сумеет увезти рабов. Узнав об этом, аболиционисты собрались в пансионе и здесь, смакуя курицу под соусом – ее мастерски готовит Брандина, – составили план, как помешать отправке рабов.
Заведующих складами кофе предупредили о том, что произойдет. В час отправки пойманных негров рабочие – упаковщики кофе – собрались как бы из любопытства на площади Монте-Алегре, напротив вокзала. Все вышло, как было задумано… Один из рабочих, если мне не изменяет память, Педро Баррейро, ловкий и умный негр, вооружился лопатой для перемешивания кофе и, когда двое невольников, конвоируемых конными полицейскими, появились на площади, подошел и ударил одну из лошадей лопатой по крупу. Поднялся шум, суматоха… Невольники, заранее наученные аболиционистами, бросились в толпу и добрались до заранее приготовленной лодки, на которой и поплыли по направлению к Бертиоге. Начальник полиции с вытянутой физиономией так и остался стоять посреди площади… К перрону подошел поезд, пассажиры, вышедшие на платформу, узнав, в чем дело, разразились насмешками и освистали полицейских. А на площади аболиционистские ребятишки – в ту пору все дети были аболиционистами – выпустили дюжину свистящих шутих.
Трое юношей вошли в «зал друзей». Брандина встретила их в дверях, старательно вытирая руки о передник из цветистого ситца. Владелица пансиона была светлой, довольно полной мулаткой с ослепительно белыми зубами, которые она беспрерывно показывала в улыбке. Говоря вполголоса, юноши представили Лаэрте и передали важные сообщения, которые он привез
Хозяйка пансиона очень благожелательно относилась к этим посетителям. Те, у кого не было денег, не унывали: они усаживались, ругали рабовладельческий режим, а затем, проглотив кофе, надевали шляпы и, не говоря ни слова, уходили. Здесь действовало своеобразное соглашение: Брандина ничего не записывала, но должник сам на следующий день или когда мог приходил и вручал определенную сумму, которую она, не считая, совала в карман передника. Посетители большого зала знали об этом и кусали губы от зависти. Они утверждали, что любимчикам в «зале друзей» подаются более вкусные блюда, а некоторые, настроенные юмористически, добавляли, что Брандина зарабатывает в большом зале, чтобы тратить на малый… Она же, показывая свои ослепительные зубы, говорила: – Ну что ж!.. Удовольствие дороже денег! Не успел Лаэрте осмотреться, как в дверях кухни появился Сантос Гаррафан; позавтракав, он хотел проститься перед дальней дорогой. Уже давно вел он эту полную опасностей жизнь. Его история трогала всех…
Жозе Теодоро дос Сантос Перейра – таково было полное имя Сантоса Гаррафана – обычно входил с плеткой, висящей на узком плече, и окидывал взглядом небольшой зал, где его всегда радостно встречали. Это был низкорослый, полный человек с покатыми плечами и толстой, как бы сужающейся кверху шеей, которая заканчивалась круглой, маленькой, вечно взлохмаченной головой. В нем находили некоторое сходство с бутылью; этим и объяснялось происхождение его прозвища. [41] Брата Сантоса, очень на него похожего, жители города прозвали Сантос Ботижа. [42] Оба они были португальцы, простые люди без всякого образования. Но Сантос Гаррафан в глубине души питал нежную привязанность к Брандине, чем, возможно, и объяснялось его увлечение аболиционистскими идеями. Он разделял ее энтузиазм. Он стал народным героем. И одним из самых любимых.
41
Гаррафан – большая бутыль.
42
Ботижа – кувшин с узким горлышком, короткой шейкой и небольшой ручкой.
VIII
Жабакуара
Во время завтрака Лаэрте познакомили с Кастаном. Этот аболиционист отличался высокой культурой, много путешествовал, писал в газетах. Условились, что Лаэрте переночует у него дома, вернее, в комнате при складе, где обитал этот будущий историк освобождения, ныне скромный служащий. В этой комнате он жил вдвоем с кубинцем по имени Бенито, который в свободное время писал стихи.
После завтрака, за которым было много разговоров, Лаэрте и Кастан вышли вместе; один собирался посмотреть, где он будет сегодня ночевать, другой – зайти в контору склада, а оттуда в порт. Они поехали трамваем и сошли на углу у часовни. Дом, где предстояло поселиться Лаэрте, был с мезонином. Внизу находился обширный и темный склад. Ослепленный ярким уличным светом, взор с трудом различал штабеля мешков. Между ними сновали люди. Согнувшись под тяжестью, они носили мешки к тележкам. В дверях с печатью в руке стоял Бенито и штемпелевал мешки. Это был юноша с глазами навыкате; он работал без пиджака, но в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок. Лицо его лоснилось от пота и казалось отполированным. Вытирая рукавом лоб, он еще был способен отпускать шутки по адресу прохожих.
Лаэрте проследовал за Кастаном. Они поднялись по темной и узкой лестнице на второй этаж, где были расставлены грубые скамьи и высился дощатый барьер с проволочной сеткой и двумя дверцами для клиентов. На прилавке лежали десятки коробочек с образцами кофе; за ними приходили торговые агенты и потом предлагали их на бирже. В конторе за барьером стояли два стола и стулья, на стене висел отрывной календарь и расписание движения пароходов. Удушливо пахло кофе, из порта доносился запах гниющих водорослей и тысячи других тошнотворных запахов.