Поход Ермака
Шрифт:
— Иду к тебе, атаман!… Иду!…
Это был голос любимца Ермакова, князя Алексея.
Едва успел сообразить что-либо Ермак, как несколько человек татар ринулись к нему. Он выхватил саблю и, размахивая вправо и влево, стал отступать к воде, к челнам, где смутно чудилось ему спасение.
— Здеся я!… За мною!… К реке спеши!… — послал он хриплым голосом в темноту, надеясь, что казаки-товарищи еще услышат его.
И снова отбивал удары, разя врагов направо и налево. Несколько трупов уже устилали его путь… Не помня себя замахнулся он на двух последних и, сняв голову саблей с одного, поразив
Тогда, не раздумывая долго, Ермак крикнул:
— Кто жив, за мною!
И погрузившись в темные, быстрые воды Иртыша, поплыл к берегу, отчаянно борясь с рассвирепевшею стихией.
Со страшным рокотом подхватили его волны, пеною и брызгами обдавая его.
«К берегу… там жизнь… спасение»… — мелькало зарницей в его охваченной ужасом голове…
Но силы его слабели с каждой минутой. Буйный Иртыш, единственный кто мог состязаться с героем, теперь одолевал его. Тяжелая броня, панцирь с изображением орла — драгоценный подарок Иоанов, — замедляла его движение, затрудняла плавание. Ермак и сам почуял теперь, что стихия сильнее его, что Иртыш одолел человека, что не в силах он более бороться с обезумевшей в своей дикой оргии рекою. Понял это сразу и сразу замер, перестав работать, с помутившимся взором, с потускневшим сознанием в голове.
«Народное спасибо… Прощение… Почести… Слава… Все кончено… Прости навеки, люд православный»… вихрем пролетела последняя сознательная мысль в его помутившемся мозгу.
И камнем пошел ко дну великий покоритель Кучумова царства…
9. РОКОВАЯ ВЕСТЬ. — КРОВЬ ЗА КРОВЬ. — В ДАР УРТ-ИГЭ
Бледный рассвет, сменивший черный мрак густой, ненастной августовской ночи, осветил груду мертвых тел, оставшихся на острове.
Осветил он и новый город Сибирь, еще не пробудившийся от сна.
Мещеряк спал сладким предутренним сном, когда шум и говор под окнами разбудили молодого есаула.
— Вставай, Матюша, што-то случилось у нас… Наши на площадь бегут…
— говорил мужу взволнованная Агаша.
В тот же миг ударило на площади гулкое било и печальным, зловещим звоном понесся призывной его звук.
Не помня себя, кинулся Мещеряк на площадь, чуя инстинктом страшную беду.
Кто— то окровавленный, в рваном кафтане, с блуждающим взором, стоял у била, изо всех сил ударяя в него.
— Ты, Алексей?… Где же наши?… Где атаман?… — срывалось с трепещущих губ Мещеряка.
Действительно, это был князь Алексей, изорванный, окровавленный, сине-бледный, как выходец с того света.
— Убиты товарищи!… Пропал без вести атаман!… Я один жив остался!…
— мучительным стоном вырывалось из груди юноши. — Собирай круг, Мещеряк… Пущай узнают постигшее лихо все наши…
Но круг не пришлось собирать. Уже по первому удару била высыпали на площадь остатки дружины.
Роковая весть страшным налетным вихрем обнесла весь город. Рыдание и плач огласили его. В числе других прибежала сюда же княгиня Татьяна Григорьевна, полуодетая, испуганная и без слов,
Едва только собравшись с силами, Алексей должен был поведать всю страшную истину сибирцам, — как искали они, очевидно, проведенные вестовщиком-татарином, Кучума, как, притомившись, уснули, как он, Алексей, бежал пешим сюда десятки верст, раненый, окровавленный, в изорванной одежде, весь охваченный тяжелым, смертельно мучительным гнетом потери, как гибли товарищи.
— Ну, а где атаман? Где князь Сибирский? — в отчаянии и смятении спрашивали казаки.
Но Алеша не мог ответить, он не видел гибели Ермака.
— Братцы, на конь!… На конь!… Поскачем искать атамана!… — внезапно нарушил грозную тишину звучный голос Мещеряка.
И все ожило и закипело. Новая надежда окрылила сердца.
— Скачем, братцы, на поиски атамана! — повторяло эхо кругом.
— Стой, ребята. Ин, кто-то мчится по степи… Може вести какие несет…
И князь Алексей, отличавшийся особой зоркостью зрения, впился глазами в даль. Клуб пыли вился по ней. Какой-то конник спешил к крепости. Вот он ближе, ближе. Теперь уже можно различить и всадника, и коня.
— Да это Байбакта! — крикнуло несколько голосов зараз.
— И впрямь Байбакта.
На мгновение он пропал за высоким заметом и вынырнул снова. Вот влетел, как угорелый, на площадь, врезался в толпу, спешился с коня.
Его зияющее раной лицо было страшнее прежнего. Оно все подергивалось судорогой, все дрожало. Маленькие, юркие глазки сыпали молнии.
— Сибирцы, — закричал он звонким женским голосом, и никто не узнал теперь прежних глухих звуков голоса Байбакты, — я принес вам страшную весть… Слушайте все…
Его обступили в минуту. Бледные, встревоженные лица затеснились кругом.
— Говори, говори, — кричали казаки.
— Русские, нет боле князя вашего… Погиб атаман… В Иртыше потонул… Помер… — вырвалось диким, странным звуком из груди вновь прибывшего.
Толпа замерла на минуту. Потом не то стон, не то вопль огласил площадь.
— Да лжет он все… Не верь ему, братцы… Допроси хорошенько… — неожиданно, дрогнувшим от волнения голосом прокричал кто-то.
— Байбакта не лжет… — дико, совсем уже по-женски взвизгнул вестник, — не лжет Байбакта… Сам видал, как боролся атаман с волнами Иртыша, как бился и звал на помощь и как скрылся потом в темные жилища Хала-Турма… Кяфыры, слушайте: нет более атамана, нет есаула, нет лучших ваших товарищей-воев!… Мертвые они лежат под могучею пятою Урт-Игэ… Прошла ваша радость, кяфыры проклятые!… Сорнэ-Туром не за вас… Придет Кучум, наш хан и повелитель, возьмет обратно Искер и перебьет вас, собаки… Кровь за кровь… Велик могучий Сорнэ-Туром…
И Байбакта залился громким, насмешливым, дьявольским хохотом. Багровые раны на лице его налились кровью, глаза выползли из орбит, пена проступила у рта.
От быстрого движения упала с головы его высокая, остроконечная шапка, и длинные, изжелта темные, прямые волосы рассыпались вдоль плеч и спины.
— Да это баба, братцы! — одиноко прозвучал чей-то изумленный возглас.
— Это Алызга! — покрыв его, прозвенел вопль испуга княгини Тани, внезапно, по голосу и волосам узнавшей свою бывшую полонянку.