Похититель вечности
Шрифт:
— Мы должны уволить его. И поскорее, — сказала Кэролайн.
Я пожал плечами. Она была права, я знал, что она права, но все же…
— Может, как–то изменить формат? — спросил я. — Сделать его более современным?
— Да, — ответила Кэролайн. — Например, избавиться от ведущего.
— Но больше мы ничего не можем сделать? Помимо его увольнения, я хочу сказать?
Кэролайн задумалась.
— Ну, полагаю, мы могли бы его застрелить. Это вернуло бы программе зрителей. Создало бы некоторое паблисити. А затем найти нового ведущего. Кого–нибудь посексапильнее. — Я с удивлением уставился
— Мне кажется, — сказал Роджер, — проблема не столько в формате программы, сколько в ведущем. Наверное, само по себе политическое ток–шоу может остаться в эфире. Нам просто нужно найти новое лицо программы. Кого–то немного более… не знаю… привлекательного для публики. Кого–то с яйцами, если честно.
— И сиськами, — добавила Кэролайн. — Если мы сможем найти кого–то с яйцами и сиськами, победа будет за нами.
Я рассмеялся.
— Верно, — сказал я. — Яйца и сиськи. На какую конкретно улицу Амстердама нам следует отправиться, чтобы найти кого–нибудь, подходящего под это описание?
— О, я не думаю, что нам придется забираться так далеко, Матье, — сказал Клифф Маклин.
— Если мы знаем, кто сможет вернуть зрителей в стойло, то нет, — сказала Марша Гудвилл, принимая вызов. Мне показалось, что я попал в засаду, — похоже, этот разговор был отрепетирован заранее, и лишь мои реплики на репетиции произносились дублером.
— Кого же вы имеете в виду? — со вздохом спросил я, глядя прямо на Кэролайн, их вожака, которая, как я начинал понимать, добилась большей поддержки, чем я предполагал.
— Ну, черт возьми, это же вполне очевидно, разве нет? — сказала она. — Мы должны заполучить ее обратно. Неважно, чего это будет стоить, — мы должны ее вернуть. Заплатите ей, сколько она запросит, сделайте все, что она захочет, заставьте всю станцию вертеться вокруг нее, если потребуется. Но верните ее обратно — вот что мы должны сделать. Тара говорит: время возвращаться домой.
Покачав головой, я вздохнул и закрыл глаза, на несколько мгновений отгородившись от них всех. Никогда еще я не желал сильнее, чем в этот миг, чтобы Джеймс был жив.
— Весьма впечатляет, — сказал я Томми, когда мы сидели в его гримерной после того, как были досняты крупные планы и ракурсы. — Я и не подозревал, что в съемках подобного шоу задействовано столько людей. В старые времена все было гораздо проще.
По очевидным причинам я никогда не рассказывал племяннику о своей работе на «Эн–би–си», но о разнице невозможно было не упомянуть.
— Ты когда–нибудь выходил из своего офиса посмотреть, что делается у тебя на станции? — с улыбкой спросил он.
— У нас на канале большая часть — импорт, — признался я. — Драмы, комедии и тому подобное. Мы сами производим только новости и политику. Просто пара человек сидит за столом и разговаривает. Так что нам не нужно столько всего.
Я смотрел, как Томми снимает грим перед бродвейским зеркалом; лампочки освещали аркой лицо звезды. Он заметил, что я смотрю на его отражение и улыбнулся, а, заговорив, не стал поворачиваться ко мне.
—
— Надо же, — сухо сказал я. — Как это впечатляет.
— Мне пришлось тут все для нее очистить, а она оставила целую кучу своего дерьма, которое мне потом пришлось выгребать. Кое–что я, разумеется, припрятал, но никому ни слова.
Я пожал плечами и огляделся. Вокруг было разбросано множество вещей. Фотографии, постеры, пленки и бобины. На полу в огромных количествах валялись сценарии, напечатанные на разноцветной бумаге, обозначавшей доработки и исправления, так что комната напоминала школу Монтессори [72] . Где–то в этом здании, должно быть, сидит человечек, вокруг него — ворох разноцветной бумаги, и он решает, какой день каким цветом будет обозначен, и заполняет ими огромные графики, чтобы оправдать свое существование. Я немного покопался в распечатках, проглядел некоторые, но понял, что диалоги нелепы, и отбросил их подальше.
72
Методика развития детей, разработанная итальянским педиатром Марией Монтессори (1870—1952), основная идея которой: ребенок должен обучаться самостоятельно в специально организованной для этого среде.
— Тебе нравится здесь работать, Томми? — помолчав, спросил я.
— Нравится? О чем ты?
Я засмеялся:
— А как ты думаешь, о чем я? Тебе это доставляет удовольствие? Тебе нравится твоя работа? Тебе нравится приходить сюда каждый день?
Он на минуту задумался, пожал плечами:
— Думаю, да. Кстати, отвернись, если тебе не хочется на это смотреть.
Он выравнивал на поцарапанном зеркале то, что я посчитал маленькой порцией кокаина, и его сосредоточенность на процессе была потрясающей.
— Но, Томми, — сказал я. — Сколько раз я должен…
— Не начинай, — быстро сказал он. — Я завяжу. Обещаю тебе. Просто не заводи снова об этом, хорошо? Из меня все утро выбивал дерьмо мой сводный брат, который думает, что я вдул его жене. Мне нужно немного расслабиться.
Я вздохнул, но промолчал, а он наклонился, вдохнул всю дозу через тонкую бумажную трубочку, которую хранил в ящике трюмо, и через секунду передернулся всем телом, словно у него случился припадок: руки вытянуты, кулаки сжаты, глаза крепко зажмурены.
— Проклятье, — в конце концов сказал он, яростно потирая нос и моргая. — Ну что за хренов день.
Он начал убирать свои принадлежности, а я отвернулся, не желая больше на это смотреть. Что будет, если кто–нибудь войдет, пока он этим занимается, — волнует ли его это вообще?
— Между прочим, — сказал он; теперь его лицо очистилось от грима, а одежду Сэма Катлера сменило привычное облачение Томми Дюмарке. — У меня к тебе счетик.
Я с удивлением посмотрел на него. В чем дело? Опять мой чек не пополнил его счет, а ему пришло время отдавать долги?