Похищенный

Коллинз Макс Аллан

Следующим на трибуну вызвали доктора Джона Ф. Кондона.

Этот великий деятель, видимо, только что появился, поскольку проделал торжественный выход из глубины зала.

Старый Джефси медленно продефилировал через весь зал к трибуне; высокий, с брюшком, в черном костюме с выглядывающим из нагрудного кармана белоснежным носовым платком и со старомодной золотой цепочкой от часов на животе, он походил на разъездного проповедника.

Уиленз спросил свидетеля, сколько ему лет и где он проживает, и слегка дрожащим, но зычным голосом Джефси объявил:

– Мне семьдесят четыре

года, и проживаю я в самом прекрасном месте в мире, в Бронксе.

Я застонал, и Линдберг бросил на меня косой взгляд.

Уиленз попросил его поподробней рассказать о себе, и Джефси принялся пространно излагать вызывающую зевоту историю своей жизни; я уже задремал, когда Уиленз спросил о том, как ночью 2 апреля 1932 года он с полковником Линдбергом встретили на кладбище святого Реймонда какого-то мужчину.

– А у вас не было с собой коробки с деньгами? – настойчиво допытывался Уиленз.

– Была, сэр.

– Вы кому-нибудь передали в ту ночь эти деньги в коробке?

– Передал, сэр.

– Кому вы передали эти деньги?

– Джону.

Уиленз многозначительно посмотрел на присяжных.

– И кто же этот Джон?

Кондон слегка повернулся и посмотрел на обвиняемого. Затем нацелил на Хауптмана палец, словно ствол пистолета, и сказал так громко, что голос его прокатился по всему залу:

– Джон это Бру-но... Ричард... Хаупт-ман!

В зале поднялась суматоха. Женщина, которую я принял за миссис Хауптман, тоскливо глядела на своего мужа, сам Хауптман казался потрясенным; адвокат защиты Фишер ободряюще положил руку на его плечо. Зрители вначале ахнули, и затем разом заговорили; заскрипели стулья – репортеры бросились к выходу сообщать новость.

Я тоже поднялся.

Линдберг дотронулся до моей руки и сказал:

– Нейт, с тобой все в порядке?

– Я наслушался, Слим, – тихо проговорил я и пошел к выходу.

В ту же ночь я сидел в ресторане гостиницы «Юнион», пил и наблюдал, как главный атторней защиты Рейли громко хохочет в окружении репортеров; от выпитого его лицо раскраснелось еще больше, с двух сторон к нему прижималась пара грудастых светловолосых «секретарш». На следующее утро Брекинридж отвез меня на вокзал «Грэнд Сентрал Стэйшн», где я сел на поезд – все тот же Лимитед. По дороге мы разговаривали немного и все больше о погоде – за ночь опустился туман и стало сыро.

В какой-то момент он сказал:

– Не судите Слима слишком строго.

Это было разумное требование; я кивнул, но, помню, подумал, что, кроме жены Хауптмана Анны, на всей земле едва ли найдется человек, который произнесет эти простые слова в адрес подсудимого.

И сейчас, год спустя, удобно расположившись на верхней полке стремительно несущегося на восток поезда Твентис Сентшери Лимитед, я осмелился предположить, что такой человек наконец нашелся.

Глава 28

Здание законодательного собрания штата Нью-Джерси в Трентоне в это дождливое холодное утро (да и в любое другое) являло собой громоздкое строение, примостившееся на небольшом благоустроенном участке земли между Стэйт-стрит и рекой Делавэр. Это неуклюжее,

имеющее форму свадебного торта здание в три с половиной этажа, казалось, создано для того, чтобы подтвердить подозрения остальной нации, что Нью-Джерси от природы является второсортным штатом; массивное двухъярусное крыльцо перед входом поддерживали карликовые гранитные колонны.

Я прошел по главному коридору, стряхивая воду со своей шляпы, мои плащ оставлял– на полу мокрый след. По дороге я поглядывал на суровые лица на выцветших портретах первых патриотов и государственных мужей Нью-Джерси, и они бросали мне в ответ презрительные взгляды. Я миновал тесный круглый зал, празднично украшенный выцветшими, отдающими плесенью полковыми знаменами времен гражданской войны, и поднялся на третий этаж, в этот мрачный лабиринт из комнат, по которому бесцельно бродили толпы чиновников.

Каким-то образом мне удалось разыскать офисы, где располагалась исполнительная власть, мужчина-секретарь взял мои пальто и шляпу и проводил к губернатору Хоффману.

Губернатор разговаривал по телефону, но, увидев меня, широко улыбнулся и указал на мягкое кресло напротив его массивного стола из красного дерева, заваленного документами и бумажными папками. Это был коренастый, веселый на вид мужчина лет сорока, с круглым красивым лицом; его синий костюм и серо-синий галстук выглядели такими же чистыми и аккуратными, как и он сам.

Хоффман был самым молодым губернатором штата в стране – его привели к присяге при вступлении в должность в тот самый день, когда начался суд над Хауптманом; профессиональный политик, республиканец, он победил в год, когда в других штатах победу на выборах с подавляющим большинством голосов одерживали демократы.

– Я рад, что вы доехали благополучно, – сказал он не мне, а в трубку. – Приезжайте прямо сейчас. Да, он только что пришел.

Офис губернатора представлял собой роскошный, отделанный темным деревом кабинет с огромным восточным ковром на полу и камином, пламя в котором лениво лизало поленья. Большая теплая комната, уют которой нарушали лишь написанные маслом официально-неприветливые портреты прошлых сановников Нью-Джерси, тем не менее создавала ощущение нежилого, временного помещения для выборного лица. Громадный желтый глобус возле стола, казалось, никогда не вращали; книги в кожаных переплетах, стоящие на полках позади губернатора, казалось, никогда не открывали; флаги – американский слева и флаг штата справа – свисали на древках и никогда не разворачивались. Деревянный картотечный шкаф примерно в десяти футах от стола был единственным местом, куда можно было поставить серебряную чашу с цветами.

– Это был ваш старый друг, – с улыбкой сказал губернатор, положив трубку, но уточнять не стал. Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки и сели.

– Я очень рад, что вы приехали, Геллер, – сказал он, откинувшись в кресле. – Вы как раз тот человек, который нужен для этой работы.

– Для какой такой работы?

Он скривил губы в улыбке и подмигнул мне; неожиданно в его облике промелькнуло что-то от добродушного озорного эльфа.

Затем выражение его лица стало серьезным.