Похищение Европы

Водолазкин Евгений Германович

— Матч организован, чтобы показать тебя в трусиках, — сказала мне вечером Настя. — Я нахожу идею превосходной.

Она была здесь не совсем права, потому что целей ставилось больше. Анри хотел показать меня в кругу элиты вообще и политической элиты в частности. Собрание множества известных людей ради одного неизвестного — одна из основных форм «раскрутки» и вещь, в общем, распространенная. Другое дело, что приему на какой-нибудь правительственной лужайке эксцентричный Анри предпочел футбольное поле. Но в выборе необычного места был и свой резон. Объявлялась игра между сборной политиков и сборной ветеранов футбола. В то время как на обычном приеме юный лидер движения потерялся бы среди политических тяжеловесов, на футбольном поле они

составляли для него очень выгодный фон. Здесь были к месту и моя юность, и движение, и даже лидерство: по требованию Анри, я был поставлен нападающим. Самая заметная в команде позиция (если забиваешь, конечно).

В этом матче, как я помню, меня поразило не столько обилие именитых участников, сколько то, как быстро Анри сумел его организовать. Даже если представить, что он начал заниматься этим еще в Париже, все равно достигнутая скорость не укладывается у меня в голове. Я до сих пор не знаю, было ли это следствием его организаторского гения или величины выплаченных участникам гонораров. Скорее всего, и то, и другое.

Участники соглашались быстро и без капризов. Единственная сложность в подборе игроков возникла со стороны неигравшей Насти. Она категорически запротестовала, когда Анри объявил нам, что хотел бы пригласить немецкого министра иностранных дел Фишера. Ее отношение к этому человеку было особым. Если разных других политиков — в том числе родного Ельцина — Настя просто не любила, то Фишера она не любила пламенно. Даже военный министр Шарпинг, которого она отказывалась признать нормальным, не вызывал у нее таких эмоций. Я не забуду, с каким наслаждением в середине мая Настя наблюдала по телевизору, как на партийном съезде зеленых один из обманутых соратников запустил Фишеру в ухо пакет с красной краской [27] . Это зрелище, не доставлявшее мне, правду говоря, большого удовольствия, я вынужден был наблюдать весь день. Налюбовавшись репортажем по одному каналу, Настя тут же переключала на другой. Всякий раз Фишер вздрагивал от меткого броска, а затем алая жидкость медленно перекрашивала зеленого министра. Фишера, скрывшего приложение В, Фишера, активно поддержавшего войну, Настя считала лицемером и предателем. Беспощадность русской девочки меня пугала. И возбуждала, конечно.

27

Имеются в виду события 13 мая 1999 года в г. Билефельде. — Примеч. редактора.

— Дитя мое, — Анри смотрел на нее, склонив голову набок, — так нельзя. Если начать придираться, то все политики — лицемеры и предатели. Я пока что других не видел.

— Политики — да, но он ведь прикидывался кем-то другим! — Настя неправдоподобно улыбнулась и свела глаза в щелки. Если она имела в виду Фишера, то это было непохоже. — Добрым и неформальным. Строил из себя чудака, в потрепанном свитере ходил.

— Ну, это еще не криминал, — пробурчал Анри.

— Криминал! Если ты способен поддержать войну, не рассказывай, что ты пацифист, не избирайся от зеленых, наконец! Многие зеленые считают его предателем.

— И напрасно. — Лицо Анри оставалось невозмутимым. — Я вот, например, думаю, что всякий последовательный зеленый должен непременно поддерживать войну: чем меньше людей, тем ведь лучше для природы.

— Этот человек пришел к власти на волне пацифизма и предал его. Почему вам так хочется иметь с ним дело?

— Да какое имеет значение, на какой волне он пришел к власти? — В голосе Анри слышалась досада. — Главное, что пришел. Власть ведь берут не для того, чтобы вести садово-парковые беседы. Власть… — Алри сжал кулак, но тут же расслабил его и фыркнул. — У нее много других задач. А что он переиграл немножко — ну, с кем не бывает. Зато, в отличие от Шарпинга, он вполне вменяемый, ему всегда можно все растолковать. Вначале его слоганом было «нет — новым войнам». Теперь, ввиду военных

обстоятельств, ему придумали новый: «нет — новым освенцимам». Так что безыдейным он у нас всяко не остался. Пусть поиграет в футбол.

— Я не хочу, чтобы Кристиан находился с ним на одном поле.

Анри поджал губы и промолчал. Настя в данном случае была ему важнее Фишера.

Собирая команду политиков, Анри пытался найти разумный баланс между их политическим весом и способностью перемещаться по полю. В этом смысле большой потерей он считал неучастие Фишера, обладавшего, несмотря на возраст, редкой подвижностью. Вспоминая Фишера, Анри время от времени вздыхал, но вновь поднимать тему не решался. Футбольной мечтой Анри был также Билл Клинтон, не ассоциировавшийся у него ни с чем иным, кроме нападения. Но, во-первых, нападение было уже представлено мной, а во-вторых, участие Клинтона противоречило бы самим же организатором установленному принципу приглашать только европейцев. О Ельцине, несмотря на европейскую его принадлежность, не приходилось даже мечтать.

Многих из приглашенных Анри я не знал, хотя он и уверял, что в своих странах эти люди занимают видное место. Вероятно, так оно и было, я не мог оценить этого в полной мере, так как из политических лидеров знал преимущественно тех, с кем уже встречался благодаря Анри. Уже после футбольного матча кое-кого из товарищей по команде я стал узнавать на телеэкране, и это было косвенным подтверждением оценок Анри. Что касается команды футболистов, также исключительно европейцев, то это была вполне качественная сборная отставников, многим из которых уже было далеко за сорок, а некоторым и за пятьдесят. Их мафусаиловский по футбольным меркам возраст призван был облегчить задачу политиков.

Тренером нашей команды был поставлен великий Беккенбауэр. Это имя говорило мне гораздо больше, чем все имена моих политических коллег, вместе взятые. Кайзер Франц был достаточно мудр, чтобы отнестись к данному поручению с юмором. Мы выпили кофе, на доске с магнитными фишками он показал, как нам лучше располагаться на поле, и дал несколько практических советов. В сердца начинающих футбольную карьеру его мягкий баварский акцент вселял спокойствие. Нет, путаю: перед интернациональной аудиторией он говорил тогда по-английски. Возможно, нас успокоило что-то другое. Возможно, наконец, что баварский акцент чувствовался и в его английском.

Как бы то ни было, после его вступительных слов мы надели свои новенькие формы и вышли на поле. Беккенбауэр сказал, что нужно почаще бить по воротам издали, и показал, как это правильно делается: серединой подъема стопы. Показал еще раз. Все пробили по разу, и кто-то попал в ворота. Беккенбауэр похвалил. От физических упражнений мы в тот раз отказались, чтобы не тратить силы перед матчем. Наш тренер считал, что из-за излишней нагрузки мы можем потерять ту спортивную форму, в которой находимся. Здесь нельзя было рисковать.

В день матча я очень волновался. Успокаивая меня, Анри сказал, что, даже если мы и проиграем, разгромного счета не будет. В таких матчах это не принято. Он призвал меня красиво двигаться по полю, а при возможности — и забить гол. Более того, Анри прозрачно намекнул, что такая возможность, очевидно, будет мне предоставлена. И все-таки я очень нервничал. Потому что даже просто двигаться перед телекамерами и глазами тысяч зрителей мне казалось невыполнимой задачей. О том, чтобы «двигаться красиво», было страшно и думать. Уже с утра я чувствовал, как ноги мои медленно превращаются в ходули, и не сомневался, что к семи вечера, когда должен был состояться матч, они полностью окостенеют. Если утром я и был способен заставить себя съесть пол-бутерброда, то после это было уже невозможно. Может быть, кстати, и не нужно: говорят, что часа за три-четыре до матча футболисты уже ничего не едят. Впрочем, на сей счет Беккенбауэр не давал нам никаких инструкций. Наверное, он не допускал мысли, что такой пустяк может повлиять на качество нашей игры.