Погружение
Шрифт:
«Петру удалось на два века расколоть Россию: на два общества, на два народа, переставших понимать друг друга. Разверзлась пропасть между дворянством и народом – та пропасть, которую пытается завалить своими трупами интеллигенция ХIХ века. Отныне рост одной культуры, импортной, совершался за счет другой – национальной…»
Тающее, ничтожно малое меньшинство, которое приватизировало и обслуживало государство, отгородилось от народа, превратилось в «русских европейцев». У них культура и даже язык были другими, отличными от коренного населения. Помните, как сказано о Татьяне Ларине в «Евгении Онегине» Пушкина? «Она по-русски плохо знала…» Русская знать, утратившая русскую культуру и говорившая по-французски, возомнила себя «расой господ», иностранцами в собственной стране. А если так, то можно немилосердно использовать
Издевательство дворян над русскими крестьянами становилось еще сильнее оттого, что тупой расейский помещик, например, в Рязани хотел так же роскошно, как и его французский собрат по классу где-нибудь в Шампани или Лангедоке. Наш господин тянулся именно к западному уровню потребления. Но нашему дворянину-идиоту было невдомек, что климат Франции мягче русского, что из-за этого француз-крестьянин производит впятеро больше товарной продукции, чем наш мужик. А потому и тамошнему дворянину достается гораздо больше оброка или арендной платы, и позволить себе он может гораздо больше, чем наш барин. Но дурной расейский барин знать ничего не хотел: хочу жить как на Западе – и все тут! Поэтому он, чтобы купить все эти картины, скульптуры, клавесины и гобелены, эксплуатировал нашего мужика так, как французам и не снилось.
Недалеко от дворян ушел и крепостной промышленник, использовавший рабских труд намертво приписанных к уральским заводам полукрестьян-полурабочих (посессионных и приписных). Кстати, главным таким промышленником выступала императорская фамилия. Какой там технологический прогресс? Его практически не было до девятнадцатого века. Не нашли никакого развития прекрасные русские изобретения восемнадцатого столетия: завод-автомат Батищева, прекрасные станки Нартова, паровая машина Ползунова, все многочисленные изобретения Кулибина – от удивительных арочных мостов и карманных часов оригинальной конструкции – и до речных судов-самоходов, движимых силой встречного течения.
Подход к делу в промышленности получался тоже трофейным. Выжать людей до полного оскотинивания. Выжечь лес вокруг металлургических печей – и уйти дальше. Потом эту практику повторят при позднем Брежневе: опоганить, изуродовать тайгу, чтобы высосать побольше нефти, которую сырой отправят на Запад – и потом уйти, оставив на отравленных нефтяными выбросами пустошах груды ржавых бочек, поломанной техники и уже ненужных буровых.
Но это будет в ХХ веке. А когда изучаешь историю России XVIII-XIX веков, просто зубами от ярости скрежещешь, наблюдая за дворянским хамством, за самым неприкрытым свинством.
Во всех войнах той эпохи русская армия вступает в бой разутой, раздетой, плохо кормленной и скверно обученной. Флот при Романовых каждый раз находится в удручающем состоянии, и его приходится приводить в боевую готовность ценой неимоверных усилий. Всякий раз оказывается, что все разворовали дворяне-интенданты, что несметные деньги ушли не на оборону, а на бесчисленные балы и увеселения, на тысячи платьев для императрицы Елизаветы Петровны и на любовников Екатерины-вроде-бы-Великой. Господа дворяне строят себе дворцы, тратя на одну фарфоровую вазу из Европы столько же, сколько стоит батарея отличных орудий.
Вы оскорбитесь и скажете, что история Российской империи дает целую плеяду патриотов и героев, рыцарей без страха и упрека? Полководцев, научных гениев, выдающихся администраторов? Да, это так. И именно такие люди и нещадно эксплуатируемый народ создали все то хорошее, что связано с императорской Россией. Именно они и служили щитом от натиска «добывателей трофеев», грабителей собственной страны. Но, читатель, разве вы не замечаете того, что было их не так много, как хотелось бы? И действовать им слишком часто приходилось вопреки окружению. Вопреки господствующим в дворянской стране нравам.
Адмирал Ушаков и генерал Суворов насмерть бьются с интендантами. Воровство и транжирство достигают невообразимых размеров в девятнадцатом столетии. Герой из героев, лейтенант
К примеру, Максим Калашников в юности писал дипломную работу «Борьба с коррупцией и неэффективностью в государственном аппарате при Николае Первом», и прекрасно знает, о чем говорит. Он много читал, как перед ревизиями чиновники топили документы в реках. Какие суммы из бюджета исчезали в карманах элиты. Как проклятые снабженцы-дворяне крали даже в Крымскую войну, и русская армия от этого воровства понесла потерь не меньше, чем от пуль и бомб оккупантов при обороне Севастополя. Воровство и коррупция при Николае Первом достигла чудовищных размеров, практически парализовав страну. Именно это привело нас к унизительному поражению из-за технической отсталости и организационной беспомощности. В ту войну французские броненосцы крушили наши береговые батареи – а мы ничего не могли с ними поделать, ибо ядра старых пушек отскакивали от их железных боков. Нас расстреливали из дальнобойных нарезных ружей, а русский солдат имел только примитивные гладкостволки. А кто воровал? Да дворяне же! И гоголевский «Ревизор» – это лишь слабая тень того, что творилось на самом деле. Мы знаем это из документов и воспоминаний, опубликованных еще при царях, а не при коммунистах.
Не меньшее омерзение вызывают и внутренние сцены крепостнической жизни с помещиками-мотами, с бешенством «от жира», с пустой и никчемной жизнью большинства правящего класса. То, что делала и делает нынешняя россиянская псевдоэлита, и есть лишь концентрированное повторение строя мысли, образа жизни и поступков их предшественников в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Дворяне спускали миллионы рублей в Европе – и их нынешние наследники делают то же самое, скупая архидорогую лондонскую недвижимость и футбольные клубы. Преемственность в самом чистом виде! Именно поэтому владельцы вилл на Рублево-Успенском шоссе, отгороженных от остальной России, складывают песни про вальсы Шуберта, закаты и хруст французской булки – как упоительны в России вечера.
Дорогая булка у вас получилась, ребята! Крепостничество и бесправие – ей цена. И несчастье нашей истории. И исковерканная русская судьба. И многие миллионы жертв. Вот что пошло в уплату за все эти великолепные псовые охоты, клавесинные вечера и балы белыми ночами в Северной Пальмире.
Народ в старой России – это прежде всего крестьянство. Даже в середине девятнадцатого века в городах проживало не более 5 процентов населения. Крестьянство жило своей жизнью, невообразимо далекой от Петербурга и проекта «Северная Пальмира». И уж тем более – от Европы. Жизнь крестьянина была самодостаточной. Ее содержание складывалось из борьбы с суровой природой и уклонения от власти – сил, одинаково для крестьянина далеких, непонятных и, в общем-то, враждебных. С городом, и уж тем более с далекой непостижимой столицей на Неве (а уж тем более – и с вовсе неведомой заграницей) русского землероба связывала лишь часть урожая и продуктов, отдаваемая либо помещику, либо его управителю. В остальном крестьянин, его семья и община были замкнуты на самих себя и привычный ход вещей. В его основе – труд от зари до зари без выходных с весны до осени и множество праздников во вьюжные зимние вечера, в осеннюю и зимнюю распутицу. Именно на каторжном труде крестьянина и было построено все в Северной Пальмире.