Погружение
Шрифт:
При этом своих смутьянов-стохастов Европа постоянно выбрасывала. То в Америку, то в Африку и Австралию, то в азиатские колонии. Германия, например, выдавливала излишек крестьян: земельные наделы не делились, их целиком наследовали старшие сыновья. Те, кто был младше, вынужденно ехали искать землицы в Россию, Польшу, чуть меньше – в Америку.
Поэтому Европа могла относительно мягко регулировать свою систему. При обилии ресурсов, при потоке доходов из колоний каждый мог проявить свою инициативу, и не приходилось заниматься усилением эксплуатации низов. Пусть медленно, но эта эксплуатация на протяжении европейской истории ослаблялась. Средний класс Европы рос в числе, потому что масса изымаемого из остального мира продукта тоже росла: Европа выжимала свои колонии. Возникла чудесная, закольцованная схема: взятый у других народов ресурс позволял европейцам повысить эффективность
А коли система регуляции мягка (повторим – относительно мягка), то европейцы очень быстро поняли: им гораздо эффективнее не принуждать и не подавлять низы, а ввести механизмы согласования.
И они смогли смягчить свои общества! А потом с негодованием смотрели на русских, лишенных живительного притока колониальных ресурсов: ах, какими жестокими методами эти варвары поддерживают порядок в своей стране! Ах, дыбой и кнутом! Ах, насколько мы гуманнее русских! Они забыли, что всего несколькими столетиями, когда у Европы не было колоний, они делали то же самое. Знаете, как казнили крестьянского вожака Гильома Каля в четырнадцатом веке? Ему на голову надели докрасна раскаленный железный треножник – вместо короны. И это – в культурной Франции. А в Англии, покуда у нее не имелось колоний, порядок в обществе поддерживался виселицами – и тысячами казней ежегодно.
А что в России? «Ах, почему мы не Европа!» – слышим мы чей-то вздох. – «Вот если бы не нашествие монголо-татар…» Чушь собачья!
Ни стен на пути движения кочевых завоевателей из Азии, ни притока ресурсов извне у нас и в этих случаях не появлялось. Их русским прошлых веков негде было взять. Наша экспансия шла на Север, за Урал, в Сибирь. Мы приобретали территории и потенциальные богатства, но не капитал. Север и Сибирь давали нам будущее, а не быстрые барыши «здесь и сейчас». Ведь скованная вечной мерзлотой, суровая Сибирь не идет ни в какое сравнение даже с территорией США, не говоря уж о тропической, изобильной Южной Америке. Что давали русским Заполярье и Сибирь в семнадцатом веке? Пушнину, которая была гораздо менее ценной, чем золото ограбленных ацтеков или инков, чем потоки индиго, пряностей, хлопка, табака и кофе из Америки. В Сибири лежали нефть и газ, но они будут востребованы лишь в ХХ веке. В Сибири было невозможно завести плантационное хозяйство. В Сибири не было сказочно богатых индийских магараджей, которые платили бы кучи золота за русские пушки и ружья. В Сибири не было древних царств с городами, накопившими несметные сокровища, которые можно было пограбить. Там не было массы населения, годного для превращения в рабов. Добывать медь или золото в Сибири в несколько раз тяжелее, чем в Перу или Мексике. Там можно было погнать в рудники и на прииски покоренных краснокожих, а у нас – лишь самих себя. Хлеб сибирский растить – гораздо труднее, чем в Арканзасе.
В свое время Испания, первой высадившаяся на Американском континенте, с презрением отвернулась от Северной Америки, все внимание отдав Южной. Северная Америка показалась испанцам слишком бедной. Но она – сущий рай по сравнению с нашей Сибирью. Нам досталась самая суровая земля на планете.
Коль скоро внешнего источника подпитки для нашего развития не имелось, то приходилось брать ресурсы внутри. А внутри России их было очень мало: климат-то Среднерусской равнины суровее норвежского, полезных ископаемых тут – кот наплакал. Значит, приходилось заниматься жесточайшей эксплуатацией людей.
Буйных стохастов своих мы, конечно, выбрасывали. Но выбор направлений оказался невелик. На Запад не пойдешь: там ощетинились копьями сильные государства – польско-литовская Речь
Да вот беда: двигаться посуху из Подмосковья в Якутск, скажем, гораздо труднее, чем плыть на двадцатиметровой «Санта-Марии» Христофора Колумба из Кадиса в Америку. В те времена океаны соединяли, а суша – разъединяла. Конечно, океан грозит бурями да рифами, но все-таки даже утлая каравелла идет по кратчайшему маршруту, с хорошей скоростью, неся в трюмах сотни тонн еды и воды, оружия и товаров, таща на борту десятки человек экипажа и целый пушечный дивизион. За месяц даже пузатый парусник с хлопающими на ветру парусами покрывает три-четыре тысячи километров. Чтобы увезти такой же груз на такое же расстояние по земле, русским требовались неимоверные усилия. Приходилось форсировать реки, текущие поперек пути, переваливать через горы, продираться сквозь густые леса, часто идти в обход природных препятствий, да еще попутно отбивать нападения враждебных племен.
Все это приводило к тому, что всех стохастов-смутьянов отправить за Урал русские не могли. Да и толку с того тоже было мало: если европейские пассионарии оказывались отделенными от прародины морями, то наши, даже уходя в Сибирь, все-таки оставались в пределах Империи. Конечно, самые пассионарные шли на Восток. Туда бежали староверы и у берегов Ледовитого океана и Белого моря, в Приморье и на Алтае создавалась параллельная Россия. Но при этом пуповина между ними и коренными русскими землями не рвалась, как это было в случае с Англией и Северной Америкой. Поэтому за Уральский кряж приходила и власть, которая и там занималась жестокой эксплуатацией, стремилась содрать налоги, установить жесткие законы и привязать вольных людей к бюрократическому Голему.
Всего этого Запад понять не мог. Не постигая причин русского особого пути развития, он ужасался нам. С точки зрения западника мы всегда были какими-то «инопланетянами». По всем его расчетам, русские не должны были жить на этой планете – и культура у них не та, и ресурсов нет, и общественное устройство безобразно. А поди ж ты – русские сумели и невиданно размножиться, превосходя в числе любой народ Запада, и Сверхдержаву построили, и Гитлера победили, и в космос первыми в мире полетели. Каким-то непостижимым для западника образом эти белые варвары смогли уцелеть после страшных потрясений и колоссальных потерь, да еще и сорок с лишним лет ухитрялись противостоять блоку самых богатых и развитых стран планеты в Холодной войне! В голове европейца или американца зачастую не укладывается: как это русские, не умея делать хорошие общественные туалеты в городах, строят космические корабли?
Мы всегда оставались непонятными для Запада. А непонятное страшит. Мы казались и кажемся им каким диким вывертом Реальности, необъяснимой мутацией, затянувшейся «неправильностью». А наша белокожесть и европеоидность лишь усиливают это чувство. Китайцы, мол, тоже неправильные, и тоже взяточниками были еще недавно. Но китайцы другие. А эти – внешне свои, а на поверку чужие.
Трудно быть русским…
И все же, названные нами причины русофобии на Западе – это лишь самый верхние психоисторические слои. А есть и куда более глубинные пласты этого неприятия. И речь здесь идет уже о тончайших материях.
Главная причина, братья, заключается в том, что мы были и остаемся цивилизацией из иного, запредельного для Запада мира. Об этом здорово сказал выдающийся современный писатель Владимир Шаров в романе «Репетеция»:
«…Суворин говорил, что человек, едва появился он на Земле, знал, что его жизнь здесь – только ничтожная часть всей жизни, Земля – ничтожная часть мира, созданного для него Господ. Среди тысяч и тысяч племен, бывших на Земле с сотворения рода человеческого, не было ни одного, кто думал бы иначе. Каждый человек, учась жить в большом мире Бога – вера и есть учение об этом мире, – в котором даже была началом новой жизни, постигая и понимая его строение, его правила, его законы, его цель и смысл, всегда относился к нему как к целому и приспосабливался к нему тоже как целому. Миры человека были несравненно шире, больше, сложнее мира, в котором жили не ведающие о Боге звери и птицы…