Пограничье

Ли Марина

— К чему эта спешка? — рассмеялась она снова.

— Хочу, — упрямо повторил он, целуя шею, ключицы и ниже.

— Ве-э-эль...

— Это «да»? — интимный шепоток послал обжигающую молнию через центр груди, прямо к сердцу.

— Да, — капитулируя перед его настойчивостью и падая навзничь.

— «Да, я согласна»? Или «Да-а, еще»?

— И то, и другое... Пожа-а-луйста!

И снова тягучая ласка чередуется с нетерпеливой страстью, а резкость движений скрадывается глубиной поцелуев и абсолютной принадлежностью.

Ты растворяешься полностью

в нечаянном счастье, которое ускользало от тебя всю бесконечность одиноких дней, ты отдаешься любви, которая закручивает в узел внутренности. Ты дышать не можешь, без ощущения жаркого и отзывчивого тела рядом. И ты умираешь от мысли, что это может быть не навсегда.

— Моя, ты моя! — откуда эта жажда всецелого обладания, непонятная, где-то детская немного. Так ребенок не хочет делить мать ни с кем другим...

Но нет ничего детского в словах, которые шепчутся на ухо, и в плавности движений. Нет ничего детского в том, как тонкие пальцы скользят по щекам, царапаясь об отросшую щетину, как прижимаются к губам, пересохшим от жажды, не имеющей ничего общего с водой. Нет ничего детского в том, как она выдыхает, изгибаясь дугой, навстречу яростным движениям:

— Твоя...

Ничего. Пустота. Вселенная сжимается до двух тел, сплетенных на узкой кровати, до двух сердец, зашедшихся в синхронном ритме страсти...

— Обойдемся... без свадебного... платья, — едва справляясь с дыханием, шепчет директор Ясневский, не отрывая восторженного взгляда от лица своего профессора.

— Упрямый, — она улыбается, не открывая глаз.

Улыбается, пока, смеясь, они разыскивают ее чулок, пока собираются, пока завязывают Велю галстук. И он улыбается, наслаждаясь ее искренним счастьем и легким смущением.

Под дождем они смеялись, как школьники. И, кажется, напугали жреца, вязавшего бесконечно длинный шарф у подножия статуи Великому Океану. Точно напугали, потому что, завидев их, тот вскочил на ноги и с непонятным подозрением в голосе спросил:

— Вы же не эльфы?

— Нет, са'асэй, — развеселился Вельзевул Аззариэлевич, заправляя черную с проседью прядь за ухо. — Мы черти... — подмигнул Ангелине и исправился:

— То есть, я... Я черт, на какую-то часть... Ты не против, счастье мое?

— Если ты интересуешься, не против ли я пожениться по вашим традициям, то нет, — Ангелина мягко дотронулась до мужского плеча и шепотом добавила:

— По каким угодно, Вель, — привстала на цыпочки и прошептала на ухо:

— Хочется перейти поскорее к той части, которая следует сразу за свадьбой.

— Семейная жизнь? — Вельзевул Аззариэлевич вопросительным знаком изогнул бровь и бросил извиняющийся взгляд в сторону жреца, который активно изображал из себя глухого.

— Брачная ночь.

— Са'асэй!!!

— Я понял, — жрец сложил руки на груди и торопливо произнес:

— В сей светлый вечер, когда небо послало земле благословение... — наткнулся на тяжелый взгляд черных глаз и обреченно вздохнул:

— Раздевайтесь, — а после, ворча, направился в подсобное помещение.

Сплошная спешка... Ну, что ж, хоть так. С тех пор, как двери Школы

храмовников закрылись за его спиной, это была первая пара, желавшая соединить свои судьбы древним чертовым обычаем. Просто восхитительно!

Когда жрец вернулся в храм, неся в руках церемониальный нож и белый платок, мужчина уже обнажился до пояса и самозабвенно целовал свою спутницу, что не являлось частью традиции, и са'асэй поспешил напомнить об этом при помощи деликатного покашливания.

Весь обряд занял минут пятнадцать. Традиционный надрез на запястьях, а после невеста, сосредоточенно прикусив нижнюю губу, выводит кровью необходимые слова на груди будущего мужа... Грудь поднимается тяжело, словно кузнечные меха. И взгляд черных глаз обжигает... Святая вода!! А жрец был уверен, что самым эротичным из обрядов был тот, который заключался в этом храме чаще всего. Бесстыжие черти, честное слово. Просто бесстыжие, местным русалкам до них, как до светлой столицы пешком.

— Мы очень признательны вам, са'асэй, — произнесла невеста, когда жрец объявил ее женой и протянул девственно чистый платок для завершения традиции.

— Все было очень... красиво, — прошептала она, вытирая окровавленные пальцы.

— А главное, быстро, — согласился новоиспеченный муж и, подхватив на руки свою супругу, вышел из храма.

Улыбаясь и забыв о вязании, жрец вышел на порог, чтобы еще раз полюбоваться на чужое счастье, но почти сразу наткнулся взглядом на фигурку в темном плаще, которая, завидев молодоженов, испуганно метнулась к храмовой колонне, чтобы спрятаться в ее тени. А следом за ней в эту же самую тень метнулись два подростка, оба нескладные, долговязые оба. Оба склонились к своей спутнице и, яростно жестикулируя, что-то стали доказывать.

Жрец покачал головой и вернулся в храм к своим спицам, гадая, не принесет ли судьба ему еще один подарок. Например, в лице пары оборотней... Или фей, у них, помнится, тоже довольно интересные традиции...

С мельницы я уходила в состоянии испуганной эйфории. Именно так. Чувствовала себя воздушным шариком, который был привязан к земле неподъемным грузом проблемных страхов и страшных проблем. И вдруг — бах! — лопнула удерживающая нить. И я понеслась, понеслась, понеслась — навстречу небу и солнцу, навстречу свободе, жизни навстречу... Полетела звенящей стрелой... И вдруг зависла, наткнувшись на невидимую стену.

— Он его найдет... — прошептала я, вспоминая сказанные напоследок слова Гринольва. — Я не знаю, чем мне это грозит, но точно одно: хорошего ждать не приходится...

Мать-хозяйка, за что?

Руки опустились.

Я все еще чувствовала себя воздушным шариком, тем самым, из которого выпустили весь воздух. Почему в моей жизни все так непросто? Что я сделала не так? Отчего решение одной проблемы всегда рождает другую?

— Мне нужен домовой, — наконец, решила я, стараясь не думать о просьбе Павлика не высовываться. Что-что, а сидеть сегодня в Дунькином особняке я никак не могла: не сейчас, когда вожак залечивает свои раны. Другого шанса может не быть.