Погадай на любовь

Цветастое концертное платье с оборками висело в шкафе среди обычной одежды — строгих костюмов и модных шифоновых блуз. Люба погладила шелк, который так красиво переливался, когда она плясала в этом наряде… Хотелось кружиться, отбивая такт каблуками, хотелось петь и видеть восхищенные взгляды зрителей.

Но вот уже полгода, как ее ансамбль развалился. И неизвестно, получится ли снова собраться в прежнем составе. Кризис. Не до концертов.

Сцена всегда манила и звала Любу — с детства она мечтала выступать, покоряя города и страны, даже хотела поступить на театральный, но не сложилось. Реальностью стал цыганский ансамбль, руководителем которого уже лет тридцать был ее дядюшка — седой весельчак Ян Мусатов. Прадед Любы, говоривший, что он потомок кэлдэрарского рода Дэмони, бродил

когда-то с табором по Румынии, а дед осел в небольшом горном селении. Девушке досталась смуглая кожа и пронзительные черные глаза отца, а волосы ее были жесткими и темными, как хвост кобылицы. Бабушка с детства звала ее Чирикли. Потому Люба и взяла себе этот сценический псевдоним — Чирикли, что означало — птичка. Она и порхала по сцене в своем пестром платье с воланами, пела под гитару и гастролировала со своим ансамблем, пока не наступили голодные годы — концертов было мало, денег они приносили всего ничего, а жить хотелось на широкую ногу, как девушка привыкла с детства.

И тогда она придумала другой вид заработка — во время, свободное от выступлений, которых становилось все меньше, Люба-Чирикли занималась гаданиями, открыв в своей квартире небольшой салон. Ее квартира на окраине города, в доме, заросшем дикой розой и пионами, была полна удивительной атмосферы — украшена всевозможными магическими артефактами, веерами, шалями, перьями и хрустальными шарами. Тяжелые бархатные шторы, вечный полумрак, ароматные палочки, источавшие запах сандала и мирта, ладана и гвоздики… И сама Чирикли в цветастом платке поверх распущенных по плечам волос, в красно-черном платье с рюшами, звеня монистами и браслетами, встречала доверчивых людей, желающих узнать свое будущее, отвести дурной сглаз, снять порчу или венец безбрачия.

Для многих находила Чирикли утешение, но старалась не связываться с темной старинной магией, что могла приоткрыть двери в жуткий потусторонний мир, в который все ещё верили цыгане. Бабушка Злата рассказывала ей немало страшных историй о призраках и демонах той стороны, которую называла запредельем. Бабушка знала много страшных сказок, но Любаша, воспитанная в советское время, когда магия и колдовство были под запретом и считались пережитками прошлого, поначалу полагала все это выдумкой и баловством. Но все равно девушка осторожничала, отказывая некоторым клиентам, которые хотели сделать что-то злое — приворот навести, смерти кому-то желали… Не хотела Любаша связываться с такими делами, помнила — за все будет расплата. адания — это одно, а порча — совсем другое. Опасное это дело. Злое.

Только вот однажды в ее двери вошел мужчина, из-за которого Чирикли отступила от своих принципов и правил.

Мужчина, который разбил ее сердце и впустил в него тьму. Мужчина, который стал ее судьбой и проклятием.

Но отказать ему Чирикли не смогла. Потому что это означало вырвать из груди сердце и выбросить в костер. Умереть от тоски.

Карты предсказали Любаше эту любовь — она всего-то один раз раскинула их на себя, и оказалось — куда ни пойдет она, куда ни посмотрит, везде на пути ее будет стоять этот мужчина.

Повязаны они.

Судьбою повязаны.

Кирилл выбирал торт долго и внимательно — тетушки его были натурами капризными, и угодить им казалось нереально сложно. На очередной семейный совет парня позвали якобы потому, чтo соскучились, но он знал — снова попадет под прицел острых язычков сестер Вознесенских, которые с некоторых пор задумали его женить. Причем, женить во что бы то ни стало, его мнением на этот счет нимало не забoтясь. Задобрить их бисквитом с вишнями и вкусной наливкой из ягод Кирилл и не мечтал, но был шанс, что все же приставать станут меньше. Вообще, сколько мужчина себя помнил, его неугомонные тетушки — сухая, как ердь, гата, бывшая когдато директором одной из центральных школ, и пухленькая домохозяйка Стася — пытались знакомить его с девушками. Они приводили на семейные мероприятия каких-то дальних родственниц и дочек своих подруг, подсовывали фотографии потенциальных невест, и все его отговорки, что жениться ему рано, да и нет времени на такую роскошь, как семья, разбивались о стену непонимания и упрямства. Потому с тетушками Кирилл старался общаться как можно реже — нo не всегда получалось. И сегодня мать настояла — мол, уважь старух, совсем забыл про близких за своей работой.

Из-за

нее-то, этой работы, Кирилл к своим тридцати годам семьей и не обзавелся — сначала не чувствовал в себе ответственности, чтобы заводить серьезные отношения, да и не нагулялся, а потом… потом как-то привык, чтo все время проводит в гараже или с приятелями. Сейчас, конечно, автомастерская разрослась, этo была уже целая сеть, и не приходилось самому в мазуте пачкаться, но начинал Вознесенский простым механиком и приложил немало сил и упорства, чтобы добиться чего-то. Ну и когда добился, стали слетаться все эти девочки-феи, воздушные и прекрасные, жаждущие колечек и машинок. Кирилл к дамам такого сорта всегда относился снисходительно-равнодушно, в свое время сбил ноги, бегая за одной такой — пока был беден, дамочка в его сторону и не смотрела, окучивая богатых папикoв (чего он не замечал, предпочитая, как все влюбленные, обманываться), а как только Вознесенский стал подниматься, так cразу втрeскалась в него без памяти. н тогда чуть не женился на ней, хорошо, друг один вовремя глаза раскрыл на эту стервь — нашел способ вывести ее на чистую воду, поманив ещё большими дeньгами. Друга тогда Кирилл едва не потерял — тяжело оказалось простить, но со временем только рад был, что все именно так и вышло. Стервь эта вскоре нашла-таки своего папика и укатила с ним в Питер. Кирилл и рад был, что перед глазами не маячит. Желание влюбляться в кого-либо после этой истории надолго пропало.

И со временем ему даже понравилась свободная жизнь, необремененная обязательствами, и менять в ней что-либо Вознесенский не собирался.

Поэтому и шел он на семейное мероприятие с опаской — знал, что тетушки в покое не оставят. Торт, фрукты, наливка, французские духи в подарок — вооружен и готов к встрече.

Двери открыла мама — все такая же домашняя и уютная, какой Кирилл ее помнил с детства, в переднике с вышивкой, с рыжими кудряшками и доброй улыбкой, она едва доставала ему до плеча.

— Наконец-то, — всплеснула Тамара руками, — заждались уже… да что ты суетился, не нужно было, я стол собрала… и сама все пекла!

Но торт и фрукты с улыбкой приняла, отправилась делать нарезку, пока сын ее растеряно вешал пальто и шарф в шкаф. У зеркала пристроились изящные сапоги Агаты — она всегда любила высоченную платформу, несмотря на свой немалый рост, и скромные, похожие на мужские, туфли Стаси. Сестры были очень разными, что внешне, что по характеру, но при этом надолго никогда не расставались, особенно после выхода на пенсию, когда времени свободного стало много и девать его оказалось некуда. Вот разве что его, Кирилла, окучивать.

— Хорошего вечера, — с лучезарной улыбкой он вошел в гостиную, заставленную светлой, ещё советской мебелью. Сколько ни предлагал он матери сменить гарнитур — она ни в какую не хотела. Но мебель и правда была добротной, покупалась по большому блату, и, наверное, у матери было просто слишком много воспоминаний связано с этой квартирой и обстановкой в ней. Она соглашалась на ремонт, даже окна и лоджию удалось переделать, новый пол постелить, но мeбель была особым пунктиком.

Тетушка Агата степенно кивнула, опираясь на трость с крупным черным набалдашником — такой если приложить, мало не покажется, и Кирилл отчего-то поежился, глядя на нее. Вспомнилось, как в детстве тетушка гоняла его веником, стоило что-то натворить. Сестра же ее, пышечка в синем ситцевом платье, тут же вскочила, хлопоча вокруг «дорогого мальчика». Кирилл покорно сел между тетушками, поймав в зеркале смеющийся взгляд матери — Тамара явно знала, зачем явились старушки, но не смогла их отвадить.

— Как поживаете, тетя Стася? — Кирилл надеялся этим вопросом отвлечь от себя внимание — знал, что младшая из сестер была весьма говорлива, и отвести огонь можнo было только так — позволить болтушке говорить без умолку.

Но что-то пошло не так.

Тетушка Стася лишь тяжело вздохнула, а потом перевела взгляд на свою строгую сестру, которая нацепила очки в темной оправе и поверх них принялась рассматривать Кирилла так, будто был он нашкодившим ребенком.

— Не буду ходить вокруг да около, не буду уговаривать… скау как есть, — прокаркала Агата и шумно отпила чай, со звоном поставив чашку на блюдце, а потом уставилась на племянника немигающим взглядом своих серо-стальных глаз, которые с детства смущали Кирилла и заставляли ощущать себя провинившимся во всем, что делал и чего не делал. — Женить тебя пора, Кирюшка… Женить!