Поезд
Шрифт:
Печальная мелодия, собранная небольшим оркестром, известила жителей улицы, что нет больше среди них тихого старика Нико Кацетадзе.
Аполлон, не зажигая света, сидел в своей комнате.
Мать увезли к себе родственники на сегодняшнюю ночь – она совершенно выбилась из сил. Звали и Аполлона, он отказался…
Бледная полоса мазнула из-за двери – кто-то включил лампочку в гостиной, наверное, Алина с дочкой вернулись. Они гуляли по бульвару, проветривались после забот, связанных с поминками, хотя всю тяжесть взяли на себя соседи. Аполлону не хотелось никого видеть. Он перестал раскачивать кресло, чтобы не привлекать к себе
– Я здесь, здесь! – Аполлон опередил появление дочери – войдет, испугается от неожиданности.
– Ты там, Апик?! – воскликнула Алина.
«„Апик, Апик!" Словно мы с ней в постели», – раздраженно подумал Аполлон и проговорил навстречу возникшей на пороге жене:
– Свет не включай, хочу посидеть в темноте.
– И я с тобой, – Алина направилась к дивану, села, и пружины старого дивана недовольно заскрипели. – Красивый город… Когда я здесь была в последний раз? Лет пять назад. Да, лет пять прошло. Зойке исполнилось десять лет, юбилей справляли…
В проеме двери возникла нескладная фигура дочери…
– Ma… Ты где? Сидите в темноте, как мыши… Где же мне лечь?
– Куда ей лечь, Апик?
– Куда хочет, – ответил Аполлон. – Я здесь останусь.
– Тогда я с тобой лягу, ладно, мам?
– Только к стенке.
– Когда мы вернемся в Пицунду? Вы уже решили?
– Нет еще, – раздраженно ответила Алина. – Иди спать, не морочь голову.
– Давай завтра уедем, а мам?
– Тебе говорят – иди спать! – воскликнула Алина.
Аполлон чувствовал, как тупо саднит незалеченный зуб. Девчонка демонстративно обращалась только к матери, подчеркивая необязательную роль отца в ее жизни. «Таким же болваном был и я в ее годы», – Аполлон запрокинул голову на спинку кресла, пытаясь унять подступающие слезы. Каким он стал слабонервным!
– Апик, может быть, ты хочешь чаю? – проговорила Алина, когда дочь ушла.
– Оставь меня, пожалуйста, иди спать.
– Хорошо, хорошо, – смиренно произнесла Алина. – Я тебя понимаю…
Нельзя сказать, что пятнадцать лет семейной жизни Аполлона прошли счастливо. Несколько раз он пытался уйти от Алины, но возвращался – воли не хватало или равнодушие к своей судьбе? И отец с матерью были против развода. «Никто в нашем роду не ломал своего очага, Аполлон. И не тебе быть первым», – наказывал покойный отец… Покойный отец! Покойный… С самого начала Алина невзлюбила новых родственников. С чего началось, непонятно. Родители всегда относились к ней хорошо. Кто-кто, а Аполлон-то знал, что ему наедине говорила мать про Алину. Самые лучшие слова, хотя, положа руку на сердце, мать могла быть недовольной своей эгоистичной и хитроватой невесткой. Алина настаивала, чтобы Аполлон не уходил с должности начальника поезда. А родители были против. Слишком много соблазнов у начальника поезда, говорил отец. Но доводы Алины перетянули, да признаться, и сам Аполлон больше был на ее стороне. Возможность не особенно стеснять себя в деньгах потеряла прелесть, стала обыденной, и он столкнулся с простой истиной: деньги – далеко не все. Аполлон уже не мог видеть теток и мужиков, которые встречали его на всем протяжении маршрута. Алинины агенты! Он
– Апик, – позвала Алина с дивана.
– Хотя бы сегодня избавь меня от этого дурацкого прозвища, – тихо обронил Аполлон.
– А что особенного?
– В чем? В сегодняшнем дне?
– Вы просто нарываетесь на скандал, Аполлон Николаевич. – Обращение к мужу по имени и отчеству было признаком сдерживаемого гнева. В такие минуты Алина становилась невменяемой. Могла пойти на что угодно, не выбирая слов, не ощущая обстановки… После возвращения с кладбища жена показалась Аполлону особенно взвинченной. Но не от горести утраты, а от злости. Аполлон это почувствовал во время поминок. Когда она вдруг исчезла вместе с дочкой, не сказав ему ни слова. Лишь позже соседка сообщила, что Алина решила погулять – разболелась голова…
– Будем укладываться спать, Алина, – проговорил наконец Аполлон.
– Когда мы уедем отсюда? – спросила Алина.
– Не понял, – помедлив, выдохнул Аполлон.
– Я спрашиваю – когда мы вернемся в Пицунду? У меня отпуск не резиновый. И у Зойки кончаются каникулы.
Аполлон не мог сразу подобрать слова, а лишь издал какое-то глухое бурчание.
– Послушай… мы только похоронили отца. Пройдет семь дней…
– Семь дней?! – с тихой злостью проговорила Алина. – Завтра моей ноги тут не будет.
– Послушай… Я не говорю о том, что это мой отец, – пытался овладеть собой Аполлон. – Но существует такт, что ли…
– Такт?! Ты говоришь о такте? – все не повышала голос Алина. – Я как дура таскаюсь на похороны, на это азиатское кладбище, сижу на поминках… А меня смешивают с грязью в вашем доме.
– Не понял… – растерялся Аполлон. – Объясни!
– Ты прекрасно все понял, Аполлон Николаевич…
– Объясни, в чем дело? – оборвал Аполлон.
Алина помолчала, все больше распаляя себя. Слышалось ее прерывистое дыхание…
– Хотя бы один человек вспомнил обо мне… Даже собственный муж. Все, кто выступал, говорили о Николае Георгиевиче, о матери, о тебе. А меня вычеркнули, меня не существовало в числе близких людей. Спасибо, Зойку кто-то вспомнил, внучку. А меня…
– Это похороны, это не банкет.
– Все равно.
– Как все равно?! Ты отдаешь себе отчет? – Аполлон едва сдерживал себя.
– Если так относятся ко мне, то мне все равно.
Аполлон молчал. Он мог сейчас сказать злое, гадкое…
– Когда будут твои похороны, Алина, все будут вспоминать тебя.
– Раньше будут твои, Аполлон, – в тон ответила Алина.
Они молчали. Тишина отрезвляла Алину, ее слепую ярость.
– Перед дочкой стыдно. Говорит: «Ты, мама, как чужая здесь».
– Неправда. Она не могла тебе такое сказать. Ты все придумала, – Аполлон взглянул в сторону дивана. Он видел круглое лицо Алины. Темные полоски расплывшейся туши кругами подводили глаза…
И Аполлон ясно видел, как в молодом лице Алины, словно в зеркале, проступали черты чужого старушечьего лица.