Поэтому
Шрифт:
Растерянно улыбаясь, поэт застёгивал чуть дрожащими пальцами ворот рубахи. В сердце он чувствовал острую лезвийную боль, – но боли этой он бы не отдал и за иное счастье: например, за счастье с Митти.
– Чем я могу отплатить…
– Помилуйте, что за счёты – между родственниками.
Сутулая спина мастера распрямилась, маленькие глазки рассиялись в звёзды, рука крепко сжимала руку, и поэту, на малую
Когда он, провожаемый мастером, проходил через тёмную прихожую, в углу, у пола, что-то закопошилось: не успел он поднять над порогом ногу, как что-то быстро надвинулось снизу, от подошвы на башмак, охватив ступню резиновыми тисками. Миг – и вторая нога была тоже в калоше. Поэт раскрыл было рот для протеста, но калоши, дёрнувшись под его ступнями, властно зашагали его ногами – от порога дома к порогу калитки. Позади стукнуло окно:
– Привет внучке.
И калоши, будто пробуя разорвать поэта на две продольные части, шагали широким шагом вдоль по мосткам, торопясь куда-то за черту города.
Поэту хотелось назад – в свет лампы, к открытой чернильнице и стихам, – калоши же шли в ночь, прочь от городских кровель, уводя неизвестно к кому и зачем. У последнего пригородного домика поэт схватился было руками за колья палисадника: произошла короткая схватка, но ветхие колья выдернулись вместе с гвоздями, и калоши, снова овладев ногами, мчали поэта, обхватив резиновыми тисками пальцы его ног, по луговой тропе. Тогда поэт вспомнил цитату мастера: Fata nolentem trahunt, volentem ducunt – и перестал сопротивляться. Калоши тотчас же из узких колодок превратились в мягкие широкие шлёпанцы и лишь чуть-чуть подталкивали шаг, деликатно напоминая о маршруте: город – лес.
У края поля догорала заря: алая полоса, темнея и сжимаясь, кровавилась, как быстро рубцующаяся рана.
«Может быть, и небу вскрыли сердце, – подумал поэт, – может быть, и там, среди орбит, нет более «поэтому».
Он шёл к лесу. Опушка. Косматые ветви раздвинулись, почтительно пропуская вперёд. Травы у ног низко кланялись, – поэт не знал, кому: ему или калошам. Звёзды низко клонились над лесом: казалось, они горят, повиснув на ветвях и роняя вниз изумрудные свои иглы: стоит ударить ветру -осыплются, и синими пожарами испепелится лес.
Поэт шёл всё дальше и дальше – в чащу. Сучья не смели не то что царапнуть, даже коснуться его.
Кто-то, овитый в белые ткани туманов, ждал меж почтительно стихших трав и цветов.
– Кто.
Утихли и эти.
«Вы, люди, зовёте меня Весна. Зной и жары гонят меня. Но могу ли уйти без тебя, мой званый-желанный. Кольцом, оброненным тобою, милый мой, милый, разве не обручены мы. Словами песен твоих разве не повенчаны. О мой жених, весь ли ты веснин».
Поэт сделал шаг вперёд. Лунные светы свеяли мглу. Она – с лицом, оброненным небом: в золотых извивах кудрей синие проступи фиалок. Дуплистые дубы и старые сосны наклонили ветхие кроны: хоть бы пред смертью, в последний раз, взглянуть на Весну и поэта. Ветви кустов выгнулись под гроздьями крохотных телец эльфов, кобольдов и всякой лесной твари, облепившей им сучья, чтобы удобнее и сблизка наблюдать Празднество.
Поэт склонил колена – и тоненькие благоуханные ноготки чуть коснулись его губ. Калоши воспользовались моментом: быстро сдёрнувшись с ног, отошли и стали в сторонке.
«Иди за мной», – прозвучало поэту. «Куда?» – «От вещного к вечному».
Поэт поднялся с колен, и торжественный кортеж двинулся: шли Весна и поэт; летели – рои стрекоз, майских жуков и эльфов; прыгали – травяные лягушки и пучеглазые кобольды; ползли, еле поспевая, светляки, улитки, и пёстрые гусеницы, – одним словом, всё, кроме калош: калоши грустно стояли, носок к носку, у пня.
Жених, сделав знак шествию, остановился.
– Милые калоши, – сказал он, – ужели вы хотите испортить празднество. Забудем старые счёты: там, у палисадника, был лишь человек, не знающий своей судьбы. Будет сердиться: идём. – Но калоши, переступив с подошвы на подошву, продолжали стоять – носками в пень. – Или вам нужно вернуться к вашему господину? Если так, то отпускаю вас и прошу лишь об одном: в обмен на сожжённое слово пусть возьмёт он… другое.
И поэт, наклонившись, вложил в одну из калош бумажный листик с тут же написанным словом. Свадебный кортеж двинулся снова: чаща, смыкая ветви, прощально кивала вслед, листы и травы шептали «счастливый путь», калоши же, постояв в раздумье с минуту, тихо повернулись и задумчиво зашагали по тёмному и умолкшему лесу, направляясь назад, к опушке. У суконного дна одной из них белел бумажный квадратик: любопытствующие головки трав, широко раскрытые глаза ночных цветов наклонялись над ним, пробуя прочесть таинственное слово: никому не удалось. И мне тоже.