Поединок
Шрифт:
Он ковылял по другой стороне, а она на него — никакого внимания. Видно, жила заботами дня. Хотелось перебежать дорогу, упасть ей в ноги, просить прощения, но что-то еще более сильное болезненно держало на дистанции.
Он не уехал ни назавтра, ни напослезавтра. Решил как-то помочь семье. Но как? И придумал. В Саратове и в Энгельсе он приобрел тройку золотых колец, золотой браслет и серьги. Ночью закопал «клад» неглубоко под яблоней. Он знал, что осенью жена, а может быть, дочь будут подкапывать деревья и наткнутся на него. И рассчитал правильно. Только Зайцевы сдали
С тех пор почти ежегодно Крайнин проводил отпуск в Энгельсе. Делал это, конечно, тайком. Врал, что едет на море греть в песочке простреленную ногу. Обычно просился на постой по улице Тельмана и, словно влюбленный, ловил украдкой мгновенья встреч с женой и дочерью.
Они не видели его. Точнее, не обращали на него внимания. Зато он видел их. Знал, что делают. Жил в эти короткие минуты их жизнью. Радостные мгновения тайной слежки наполняли горьким счастьем весь предстоящий постылый год.
Посланцем с той стороны снова оказался Спаситель. Только приехал он теперь не временно, а обосновался постоянно, купил солидный дом.
Когда закончилось строительство Дома офицеров, по настоянию Спасителя, Крайнин устроился туда маркером. Бильярдную посещает много военного люда. Найдутся болтуны. Да и выходной не в воскресенье. Этот день можно рационально использовать для радиосвязи и встреч.
С Екатериной Лузгиной Максим познакомился зимой в том же году, как переехал в Степняково. Однажды набрался в ее пивной до чертиков. Недалеко от пивной упал в снег и чуть не замерз. Спасла Екатерина. Приволокла к себе домой.
Чем он приглянулся Катьке, трудно сказать. Может тем, что дверь починил, стулья шаткие посклеивал да ляду новую на погреб смастерил. А, может, просто не хватало молодой вдове хоть завалящего мужика.
В Катькином доме встречались три года. Дочь ее подросла. Стал стесняться ходить туда. Дал свой ключ. Но предупредил: приходи изредка и не раньше одиннадцати ночи. Велел ходить потайной калиткой. Дескать, от людских глаз будет подальше. Не хочет, чтобы кто-то видел, как она к холостому мужику бегает.
Настоящая свистопляска началась недавно. Спаситель пронюхал, что в гарнизон должны поступить новые истребители. Пришел приказ: расконсервироваться! Ох, как волновался Максим, когда после длительного перерыва взял в руки ключ. Одни неприятности посыпались, как прибыл сюда Ураган-Кребб. Он, правда, вовремя предупредил, чтоб уничтожил резиновые сапоги, но лучше б сам провалился в тартарары.
С лета Крайнин потерял покой. В этом году не пришлось съездить даже в Энгельс. Хоть бы благополучно все кончилось.
— Стой! Капут тебе, Никитыч, капут!
...Крайнин вскочил с постели. В ушах металлом звенел голос Мельникова. В комнате холодно и сумрачно. Наполз ранний зимний вечер. В плите, словно глаза дракона, багровели угасающие угольки.
Никитыч зажег свет, расшевелил тлеющие угольки, подбросил свежего угля. В памяти все ворошилась и ворошилась его прошлая неудачливая жизнь. Как убежать от нее? Как вернуть довоенное счастье? Нет, выход, видимо, один: пойти с повинной!
У плиты ему жарко.
Поздно. Пусть даже не расстреляют. Пусть дадут пятнадцать. Мне тогда будет шестьдесят один... — тяжко вздыхает. Все! Прошла жизнь. Прошла.
На стене звучно тикают ходики. Уже около девяти.
Мучительно Крайнину. Наконец, решается. Берет с этажерки тетрадь, чернильницу с ручкой и садится за стол. С робостью выводит на листе: «Граждане начальники!..» Вырывает лист и пишет на новом: «Уважаемый товарищ Мельников!» Вырывает и этот лист. Снова ходит. Нет, не хватает духу. Проклятая трусость, как гадюка, заползла однажды в душу и не выгнать. В ушах скрипит голос Спасителя: «Не вздумай сотворить глупость. Тот солдат выкинул коленце и...» Да, они угрозу исполнят. Он их знает.
Крайнин сидел тогда за ширмой в Катькиной пивной. Спаситель шантажировал солдата, грозил ему. На его совести самолет. А солдат бросился в единоборство с ними двумя. И не побоялся рассказать все особисту. Вот только не знал, откуда придет лихо. А я?.. Да я ведь их знаю. Могу указать. Может, за чистосердечное признание и помощь даже срок отсидки скинут?..
И снова садится за стол Крайнин. Теперь уже уверенней пишет:
«В особый отдел. 25.12.1957 года.
Обращается к вам Максим Никитович Крайнин. Он же, на самом деле, Михаил Анатольевич Зайцев. Нет больше моих сил молчать. Попутала меня нечистая в войну. Трусость проявил».
Крайнин подумал, прошелся по комнате, сжег в плите вырванные листы, на которых пытался писать, и сел снова за стол.
«Прежде чем поведать о себе и тех, с кем меня связало предательство, хочу просить власти не трогать мою семью: Антонину Петровну Зайцеву и дочь Елену, которые проживают в городе Энгельсе и ни в чем не повинны. Принудили меня стать на путь преда...»
Никитыч вдруг услышал, что в сени кто-то тихонько вошел. Испуганно вскочил, схватил тетрадку, сунул ее в первую попавшуюся книгу на этажерке. А в сенях кто-то орудовал ключом. Никитыч отчетливо слышал, как им искали гнездо в замке, чтобы открыть комнатную дверь.
«Кто это? Кто?..» Ключи от его избы были только у Катьки да на всякий случай Спаситель дал Креббу.
На ходиках — двадцать минут двенадцатого. В такое время обычно приходит Катька. Но сегодня среда. В его выходной она так поздно не являлась. «Кребб! Учуял, гад!» Никитыч хотел схватить кочергу обороняться, но ноги не двинулись с места. А ключ в дверях нашел гнездо и повернулся. Щелкнул замок.
22
Ниточка оборвалась
В сегодняшнюю ночь Александр Васильевич впервые спал относительно спокойно. Наконец-то напали на верный след, и теперь рядом с тем, кто взят на мушку, ночует надежный человек — Иван Иванович Игнатенко.