Подземное
Шрифт:
— Ну, кто же? — спросил Ганс еще раз и, откинувшись на спинку стула, склонил голову набок, любуясь рисунком. Затем, подождав немного, добавил два-три штриха и сказал:
— Я возьму. Завтра пойду к Еремею. Доверяете, или… может быть — кто-нибудь другой хочет?
— Нет уж, спасибо, — сморщился Давид, расширив свои голубые глаза. — Валяйте вы.
— А вы не хотите, Валерьян? — улыбнулся Ганс.
— Ах, оставьте, пожалуйста! — болезненно крикнул Сергей. — Нельзя из этого делать шуток!..
— Ну, хорошо! Провокатора съем! — совсем уже
Снова вошла Нина, и все поднялись, не дожидаясь ее недовольного «ну!». Зазвенели чайные ложки, и Валентин Осипович стал рассказывать о жизни в Якутске и сибирских чалдонах. Рассказывал он очень интересно, с увлечением, и все смеялись, а у Ганса улыбался рот.
II
На улице было темно и тихо. Ганс провожал Валентина Осиповича домой. Они шли медленно; молодой человек сердито стучал тросточкой о деревянные тумбы, спутник его курил папиросу. Вечер был теплый и нежный, и в душу ползла легкая дремота очарования, мешая разговаривать и вызывая в голове неясные, сладкие воспоминания, полные неопределенной тоски о будущем. Юноша совсем размяк и молчал. Валентин Осипович изредка делал кое-какие замечания, касающиеся завтрашней сходки у Синего Брода, где еще раз должны были померяться силами две партии. Он негодовал и сердился.
— Совершенно я не понимаю и не признаю этих дебатов… Смешные эти петушиные бои… Честное слово…
— Нельзя, Валентин Осипович, — возразил наконец Ганс. — У нас всего восемь кружков, а у социал-демократов 30. И что всего замечательнее: у нас масса литературы крестьянской, рабочей — и все же как-то дело подвигается туговато… А они жарят без литературы, и у них кружки растут, как грибы.
— Ничего удивительного… В рабочих говорит классовый инстинкт… Зато мы монополизировали крестьянство…
— И потом — у эсдеков здесь есть типография, а у нас все еще процветает кустарничество…
— Ну, это, знаете, не важно, по-моему… Можно и на гектографе сделать хорошо…
— Можно, да здешние уврие — весьма балованный народ: подавай им непременно печатные, а гектограф, мимеограф и т.п. они и знать не хотят…
— Очень скверно. Со временем можно будет наладить и типографию… А теперь надо устроить с провокатором. Вы как думаете?
— О! Я сам не хочу здесь мараться… Просто передам в дружину, а там пусть как хотят… Ну, окажу, конечно, косвенное содействие.
— Смотрите, будьте осторожнее. Вы — ценный человек для революции.
— Помилуйте! Вы меня конфузите!
— Ну, будет скромничать… Нет, я говорю не комплимент. В вас есть незаменимое качество: энтузиазм… А это не так часто встречается… Наша интеллигенция — больше от головы революционеры, а не от сердца.
Оба замолчали и через минуту остановились у подъезда большой каменной гостиницы, где жил Валентин Осипович. Ганс пожал ему руку и быстро пошел обратно. Дойдя до угла, он крикнул извозчика и велел ему ехать в нижнюю часть города к реке.
Извозчик ехал скоро,
— Здравствуйте, Костя.
К окну придвинулся черный силуэт хозяина квартиры. Костя читал и очень обрадовался приходу Ганса.
— А, Ганс! — сказал он весело. — Ну, входите!..
— Скажите сперва — сколько времени?
Костя вынул карманные часы и посмотрел на них, слегка косясь левым глазом.
— Одиннадцать. А вы торопитесь куда? — спросил он.
— Поторапливаюсь, товарищ. Ну, что — нашли квартиру?
— Нашел, кажется, годится… Впрочем, можно будет переменить… Она помещается на одной лестнице с редакцией «Голоса», так что вроде публичного места. Приходит и уходит народ, а куда, в какую квартиру — кто знает?
— Правильно! — согласился Ганс.
Он облокотился на подоконник и положил голову на руки.
— Да идите вы в комнату, странный субъект! — вскричал Костя. — На улице шляется масса шпионов…
— Нет, спасибо! — вздохнул Ганс. — А вот что: у вас револьвер есть?
— Есть, браунинг.
— У меня тоже есть и тоже браунинг.
— Поздравляю вас!
— Премного благодарствую… Соскучился я, пришел к вам посидеть… Был сегодня у Нины, да она меня гонять стала; боится, что квартиру замараю… А сейчас от Валентина Осипыча… Симпатичный человек.
— Да-а!.. Будем ли мы с вами такими в его годы? — задумчиво произнес Костя, и его левый глаз как-то жалобно устремился в сторону, в то время, как правый серьезно и грустно смотрел на темную фигуру Ганса. — Каторга, ссылка, десяток тюрем — и все как с гуся вода… По-прежнему молод, верит, борется…
Рот Ганса перестал улыбаться, и он спросил вдруг, устремив глаза на потолок:
— Костя! Вам снились сегодня дурные сны?
— Никаких! — рассмеялся он. — Да что это вы сегодня — какой-то лунатик? Уж не собрались ли вы?..
— А мне снились, — упрямо перебил Ганс.
— Ну что же из этого? Я, ей-богу, вас не понимаю! — Костя пожал плечами. — Идите-ка вы лучше спать. А то нервы расстраиваете…
— Вот что, Костя! — сказал Ганс. — Сейчас я иду решать дело, от удачного исхода которого зависит все существование нашего комитета… Я говорю серьезно, — добавил он, заметив недоверчивую улыбку в глазах товарища.
Лицо Кости сразу стало серьезным, и глаз перестал косить. Он заправил один ус в рот и сказал: