Подводные мастера
Шрифт:
Много умения и выдержки надо иметь человеку, чтобы так свободно двигаться под водой.
А я шел по грунту и давил морские огурцы — голотурии, которые от испуга выворачивали на меня свои внутренности, и пучеглазые хищные бычки тут же поедали огуречные желудки.
У бычков был праздник обжорства. Они бросались под руки и ноги и хватали всё, что можно было съесть.
Нахальные, ненасытные, с пастью во всю голову, они ничего не боялись. Один даже цапнул меня за палец.
Если бы он был побольше, то истерзал бы зубами всё, что плавает
Бурая, гибкая водоросль — тура — ремнями захлестывала мне ноги, а красная стройная — доходила до водолазной манишки. Я шарил в ней, хотя понтон был выше меня в два с половиной раза, и колол себе руки о морских ежей, потом пришлось вытаскивать эти ежевые колючки из распухших ладоней.
Звезды пятиконечные, тринадцатиконечные, алые, оранжевые с фиолетовыми пятнами и без пятен вились и падали мне на шлем, шевелили лучами и засыпали руки, казалось, что я попал под звездный дождь.
А в это время чей-то голос кричал мне в телефон:
— Ну как? Есть? Нашли?
Тут я наступил на какой-то темный ковер и упал, а из-под меня в туче обеспокоенных звезд, медуз, креветок и змеехвосток вылетела громадная плоская рыба.
Она хлестнула меня длинным черным хвостом по медной манишке и понеслась так быстро, что прежде чем я что-либо сообразил, уже превратилась в белесую оладью, сделав одним рывком метров двадцать. После нее еще долго продолжали ходить вверх и вниз потревоженные волокна оборванных водорослей.
Пока я искал понтон, бычки не отставали от меня ни на шаг везде и всюду, куда бы я ни повернул. Они ныряли за мной в водоросли, суетились в облачках пепельного ила, рылись в следах моих калош на песке, заглядывали со всех сторон под синие валуны, обнюхивали гальку, дрались из-за раздавленной ракушки и снова догоняли меня.
Глаза мои уже застилал соленый пот Я еле волочил водолазный шланг. Феска у меня съехала с головы. Я то и дело прикладывался пересохшими губами к медному холодному ободку иллюминатора, на котором, как в крошечной рюмочке, стояла горькая морская вода, попавшая сверху через головной золотник.
Уже дважды я видел бледную тень, шел к ней. думая, что это понтон, но узнавал затонувший корабль и снова уходил в сторону. А чей-то голос мне кричал не умолкая: «Ну, как? Есть? Нашли?»
Ничего мы не нашли. Понтон исчез, как сквозь грунт провалился. Будто его и не было совсем.
Водолазы вернулись наверх, потные, измученные и злые.
Эта весть потрясла морские сердца от безусого юнги до старого капитана. Переполошила всех моряков.
Даже кочегар балагур Вострецов замолк. Он не шутил. Все про наш понтон знали и все искали его, старались помочь горю. Моряки — народ дружный. «Понтон не иголка, — утешали они Подшивалова, — где-нибудь прибило к берегу, найдем».
Наш понтон искала подводная лодка, которую мы в свое время спасли.
Тайна пропажи становилась всё более непонятной.
Я еще раз старательно вспомнил все по порядку: как ложились понтоны на грунт при затоплении, как я охотился на акулу, и тут меня будто кипятком ошпарило: «Да ведь это моя акула!» Понтон исчез с борта Никитушкина, а она как раз туда и помчалась! Мы еще не знаем, на что способна разъяренная акула. Может быть, у нее, как у раненого медведя, дикого кабана или африканского носорога, удесятерились силы?
То, что я пережил тогда, наверно не переживал ни один из водолазов во всем мире.
Сперва я хотел сказать о своей догадке Подшивалову.
Но потом решил, что под горячую руку он может выгнать меня из водолазов за подводную охоту, а понтона ведь всё равно не вернет.
«Да и виновата ли еще акула? Куда ей сдвинуть понтон? — думал я. — Хорошо, но кто же тогда утянул, если не она?»
И чем больше я вдумывался, спорил сам с собой и разбирал подводную обстановку при потоплении понтонов, тем яснее мне становилось, что виновата акула. Только она! Кстати, там лежал длинный стальной трос; наверное, она запуталась за него и потянула понтон за собой на южные моря.
— А всё-таки я узнаю, куда делся понтон, — сказал Подшивалов и посмотрел на меня и Никитушкина так, что мне стало жарко.
Всю ночь я мучился, будто я сам украл понтон. Чего я только не передумал! Наконец, под утро уснул тяжелым сном. Во сне на меня в упор глядел пучеглазый щетинистый бычок.
— Ты что на меня смотришь? — спросил я. Бычок загадочно молчал. Мне сделалось страшно. Хотел бежать, а ноги, как из ваты, не бегут.
Утром меня разбудил Никитушкин.
— Вставай! — крикнул он. — Вора нашли!
— Акулу?
— Бычка.
— Не может быть, — сказал я, — Бычок унес двухсоттонный понтон? Да как он мог сдвинуть его с места? — закричал я.
— Пойди погляди, — сказал Никитушкин.
Я выбежал на палубу. У борта я заметил приведенный откуда-то понтон, а потом увидел и бычка. Он лежал на ладони у Подшивалова, маленький и щетинистый. Все разглядывали его как чудо, будто сроду не видели бычков. Виновник переполоха ходил по рукам команды, его даже потом засушили на память.
Вот проклятый бычок! Сколько времени мы потеряли из-за него, а тут еще два дня шторма! Все сделались злыми, навалились на работу и поднята корабль на целую неделю раньше срока.
Но как же всё-таки этот крошечный бычок мог уволочь такой огромный понтон?
А очень просто: он попал в отверстие понтона вместе со струей воды и заткнул его, как пробка. Поэтому в отсеке понтона остался воздух и понтон понесло по дну морским течением к берегу. Потом рыбаки заметили огромную железную бочку, которая торчала из воды, и догадались, что это и есть наш пропавший понтон. Оттуда его и прибуксировали к нам.