Подводные мастера
Шрифт:
Визг падающей бомбы ворвался ко мне через растянутый ворот. Тендер снова подбросило, я чуть не упал, но меня удержали свинцовые подметки калош.
Палуба вздрагивала под ногами. Я прошел к корме и заметил у ног кувалду. Она выстукивала о палубу дробь деревянной ручкой.
Подшивалов навесил мне спереди и сзади свинцовые груза и затянул их внизу подхвостником, чтобы плотнее легли. Я колыхнул широкими, как коромысло, плечами костюма и загрохотал вниз по ступенькам трапа.
В воде сквозь стекло я увидел большого
Я двинулся к пробоине. Вдруг будто молотом что-то ударило меня по шлему, и я провалился в желтый, горячий туман…
Очнулся я на грунте.
Белыми хлопьями, точно снег, падала вниз глушеная рыба.
У меня сильно билось сердце и нехватало воздуха. В шлеме стояла тишина: был поврежден шланг. Хватая ртом воздух, я уже стал терять сознание, как вдруг почувствовал, что меня поднимают наверх.
Снова пришел в себя я на трапе. По загорелым огромным рукам, которые заботливо поддерживали мне голову, я узнал старшину Подшивалова. Меня быстро раздели, отвинтили шлем.
Я обернулся и увидел старшину уже за бортом. Он спускался в кипящую пену возле пробоины, огромный, в светлозеленом тифтике, с кувалдой в руке. Его шлем мерцал под водой, рассыпая пузыри.
Ледяная вода бурлила и гудела, кружась огромной темной воронкой у пробитого борта.
Две бомбы вдали, одна за другой, упали в озеро, и взрывная волна толкнула Подшивалова в темный провал. Но он удержался у борта и начал бить кувалдой по стальным заусеницам так, что палуба у нас гудела и вздрагивала под ногами.
Но и такому богатырю нелегко было отогнуть толстую сталь. Тяжело работать навесу, размахнуться у борта негде; одно неверное движение — и полетишь на дно.
Стальные края пробоины, когда корабль лежит спокойно на грунте, легко обрезать автогеном. Но какой может быть сейчас автоген, когда даже баллон с кислородом было опасно вынести на палубу: он тотчас взорвется. Да и автогенная горелка при таких толчках у борта ударит водолаза обратным огнем.
Бомбы падали уже далеко, но толчки от них в воде были еще очень сильны. Подшивалова бросало грудью прямо на стальное острие заусениц, и мы видели, как вместе со взмахами кувалды поднимается кверху какой-то буро-ржавый туман.
— Выходи! — не выдержав, закричал дядя Миша.
Подшивалов не отвечал и продолжал отгибать железо. Из его костюма били фонтаном бело-фиолетовые пузыри. Это сквозь дыры, пробитые в костюме, выходил воздух, вырывался так густо, что Подшивалов уже не нажимал на золотник, а мы качали изо всех сил помпу. Но вода всё больше обжимала водолаза, и он тяжелел.
— Выходи наверх! — снова закричал дядя Миша в телефонную трубку.
Подшивалов уже выпустил кувалду из рук и, подтянув к себе пластырь, налег на него
Мы схватились за подкильные концы и прижали пластырь к пробоине.
Корабль быстро пошел на откачку. Помпы вскоре захрапели, осушая трюм. Корабль выровнялся. Пластырь плотно лег к пробоине, будто его заложили в сухом доке.
Мы уперлись ногами в борт и вытянули на сигнале отяжелевшего Подшивалова.
Он упал, как глыба, на палубу. Сняли с него шлем и груза, а костюм от манишки донизу расхватили ножом. Из костюма сразу хлынула побуревшая от крови мутная вода. Шерстяное белье на Подшивалове сбилось в комки, а ватник был в нескольких местах прорезан насквозь. Глаза старшины были закрыты.
— Максим, очнись! — тормошил его дядя Миша, но Подшивалов лежал неподвижно.
Врач Цветков подбежал с грудой перевязочного материала, схватил водолаза за руку. Быстро пощупав пульс и сделав удивленные глаза, он что-то сказал по-латыни.
Мы очень испугались.
— Умер? — прошептал Никитушкин.
А Подшивалов вдруг открыл глаза и спросил:
— Плотно лег пластырь?
Мы даже вздрогнули.
— Железное здоровье! — сказал Цветков, делая перевязку.
Но Подшивалов поднялся на палубе и закричал:
— Чего стоите? Ждете, когда залепят в баржу прямое попадание? Травите кабель!
Уже темной ночью, сгибаясь в три погибели, вынесли мы конец последней подводной нитки кабеля на северный берег и подали инженеру Соколову с монтажниками для присоединения к электрической станции.
Промерзшая, как сосулька, баржа из-за малой глубины сама к берегу близко подойти не могла и только потравливала нам кабель.
Мы шли пятьсот метров по ледяной воде, — так далеко тянулась песчаная отмель. Шли в водолазных рубахах без шлемов; волна сшибала нас, обдавала с головой, но мы поднимались и снова шли.
Подхваченные гулкой пеной прибоя, мы падали на береговую отмель. Совершенно мокрые, осыпанные с головы до ног крупным песком, мы выбрались, наконец, на этот желанный берег. Монтажники в темноте приняли с наших плеч кабель и радостно пожали нам руки.
Подшивалова в ту ночь с нами не было: его увезли на катере в госпиталь.
А седьмого ноября, в день праздника Великой Октябрьской социалистической революции мы пошли в госпиталь навестить нашего старшину. В этот день в осажденном городе должен был зажечься свет.
Мы шли и представляли себе, как загорятся лампочки в наших оставленных квартирах.
Темное с занавешенными окнами здание госпиталя выросло перед нами.
Медицинская сестра провела нас в палату к забинтованному, как мумия, больному. За бинтами мы никак не могли угадать Подшивалова и видели только нос, который торчал из марли. На забинтованной голове больного темнела дужка радионаушников. Подшивалов слушал музыку.