Подвиг
Шрифт:
И Аратоки подбежал к дому управления, весь потный от усилия спешить и старания бежать так, чтобы со стороны не было заметно, что он бежит. Он слегка подсвистывал шагам:
— О пение сквозь дождь, пение сквозь плеск… видел пляску струй… Неужели опоздал?.. Пение сквозь дождь…
Перед залом пропусков Аратоки на мгновение остановился, выпрямился, сдерживал сердцебиение. Снял фуражку по военному уставу.
— К командующему воздушными силами, барону Накаяма. Был вызван.
— Прямо. Направо. Налево. Кабинет номер восемь. Ожидайте дежурного адъютанта. Будете приняты через десять
Десять минут оказались в приемной генерала двумя часами ожидания.
Приемная господина генерала! Вся Япония отражена в ее стенах. Вытянутая, строгая, сверкающая чистотой. Часовые у входа. Проглотившие бамбук посетители. Ожидание. Все лучшие люди сидят на стуле, глядя на дверь начальства, готовые исполнять приказ…
Так это выглядело.
Томительно и нетерпеливо Аратоки глядел по сторонам. Зал выкрашен масляной краской. На стенах висели картины Цусимского боя и Мукдена. У входа в кабинет командующего неподвижно стоял солдат, преданно глядя в противоположную стену. Сквозь щель неплотно закрытой двери виден был кабинет. Отсвечивающие голубые портреты императора. Седобородый Мутсухито — великий Мейдзи. Затем нынешний император. «Наш обожаемый»… «Мудрость века»…
Аратоки вздохнул и вытащил из кармана последний номер обозрения. Какие же новости у нас на родине? И какие новости в этом почтенном мире?
…Пикантный спор… Кинозвезда и восемь футболистов…
…Новые бар-румы…
…В парламенте… Историческая пощечина депутата С. Ямагучи…
…За границей. Китайцы растерзали японскую женщину и двух маленьких детей.
…Телеграмма «Симбун-Ренго». Сторожа павильона с черепахами в парижском зоологическом саду обратили внимание, что черепахи стали проявлять необыкновенную резвость. Оказалось, что некий Амброзетти изобрел сыворотку, которая может придать черепахам скорость бега зайца или аитилрпы.
…Беседа с генералом Накаяма…
(Фуражка в руках. Весь мир видит его на фотографиях, — Аратоки увидит его сегодня в жизни. Это доступно не всякому младшему офицеру. Но школа в Токио, при академии, направляет своих воспитанников прямо в распоряжение командующего.)
Вот что здесь сказано: «Барон Накаяма — знаменитый герой взятия Цин-Дао, снизивший свой истребитель в неприятельской крепости и вернувшийся снова в расположение наших войск, ныне командующий воздушными силами на материке, поделился с нашим корреспондентом взглядами на текущую политику…»
Что же он сказал?
«Поведением дворов и склонностью государей к экономическим наукам, — заявил генерал между прочим, — совершается мировая история. Характер современных японцев обязан отличительными своими свойствами рыцарству императора Мейдзи, твердости, аккуратности и благородной гордости ныне царствующего Тэнно…»
Легкий угар полз от жаровен, расставленных в коридорах штаба. Какой-то солдат прошел по залу, открывая окна.
С улицы влетел автомобильный гудок, еще гудок, неровное хоровое пение — детские голоса. Фузанские школьники учили гимн:
Жизнь императора Сто двенадцать тысяч лет Пусть продолжается! ПамятьДверь кабинета раздвинулась. Из двери, скользя, как дух, вылетел адьютант и, мгновенно став сановным, кивнул молодому офицеру:
— Войдите!
За письменным столом, громадным как поле, выставив вперед гладкий череп, сидел великий герой Цин-Дао. Они встретились глазами. Аратоки прямо, но почтительно глядел ему навстречу. Пройдя еще шаг, он несколько раз быстро и глубоко поклонился — фуражка в руке, выпячивая зад и не спуская глаз с командующего. Великий герой Цин-Дао сказал холодным хрипловатым голосом:
— Прекрасно, господин академист, с приездом.
Он знал, что лицо его и голос приводят в дрожь молодых офицеров. Для разговора с ними он выработал совершенно особую манеру. В ней должна была соединяться военная наполеоновская краткость со старой японской манерой отеческих напутствий молодым самураям. Эта манера тысячу раз описана репортерами.
— Вы Аратоки, наблюдатель-летчик из Токио?
— Так точно, генерал-сударь.
Аратоки волновался, но в лице у него было обычное внимание, вежливая спрятанная улыбка, напряженная готовность.
— Вы знаете, в чем ваша обязанность? Начальник военных авиасил адмирал Сатоми приказал направить к нам молодых стажеров из авиашкол и молодых офицеров. Понятно? Вы увидите маленькую учебную войну. Это будет вам полезным опытом после школы. Надеюсь, выйдете из него достойным. Понятно?
— Совершенно так, генерал-сударь.
— Вечером вы направитесь в часть. Сегодня можете погулять в Фузане.
— Точно так, генерал-сударь.
— Вы посмотрите корейских женщин. Посетили ли вы здешний музей?
— Никак нет, генерал-сударь.
— Музей хороший. Женщины некрасивы.
— Я так слыхал, генерал-сударь.
— Итак, вам не нужно повторять, что будущие действия, по крайней мере на год, — тайна. Даже в военной среде. Даже если вы разговариваете с сотрудниками штаба. Правило Наполеона такое: «Поступок совершить, язык отрубить». Желаю успеха. Вечером направитесь в Кион-Сан. Война — школа солдата.
С кем война? Где? Какая война? — вот о чем не осмелился спросить Аратоки.
Да это его и не занимало.
Солдат! Учись свой труп носить, Учись дышать в петле, Учись свой кофе кипятить На узком фитиле, Учись не помнить черных глаз, Учись не ждать небес, — Тогда ты встретишь смертный час, Как свой Бирнамский лес. Взгляни! На пастбище войны Ползут стада коров, Телеги жирные полны Раздетых мертвецов. В воде лежит разбухший труп, И тень ползет с лица Под солнце, тяжкое как круп Гнедого жеребца.