Подвиг
Шрифт:
«Хотел бы я знать, может быть, они и отправили какие-нибудь бананы на погибшей „Марии-Луизе“»…
Он опять поет:
О сладкая Алабама, о старый, добрый Мэриленд! О Пен и Пенсильвания и Мэри, Мэри, Мэриленд! Когда, когда, когда я по… по-е-ду к Западу — Увижу Пенсильванию и знаменитый Мэриленд.Наконец Понсен поднимается из-за стола. Он сыт и молчалив.
Старухи, шурины и зятья, молочные братья, племянники, свойственники жен и жены раз в неделю приходят к школе. Учитель собирает туземцев в полдень каждого воскресенья.
Он внушает туземцам чувство воскресного дня, понятие о торжественном безделье после работы шести будней.
Угощает эскимосов содовыми галетами.
Показывает в школе рваные ленты, воплощающие правила добра и зла в движениях кинематографических теней.
Понсен привил эскимосам копеечную страсть к собственности и к своим домам. Он лишил их воли к самостоятельности. Он сделал их во всем похожими на ту сборную и анемичную расу, которая говорит на крикливом английском наречии Тихого океана.
Они отдали свои острова, тундры, голубых песцов, моржовые лежбища, вековые навыки — весь свой полярный мир за содовые галеты и безукоризненную бухгалтерию Понсена.
Учитель выходит из дверей. Жители острова стоят серые и дремучие, как деревья. Они жуют резинку, прилежно перебирая челюстями.
Мужчины одеты в дешевые номские пиджаки и праздничные меховые брюки. На женщинах огромные шляпы с яркими искусственными цветами. Их смуглые лица с синей татуировкой, пересекающей подбородок, полны ожидания.
Миловидная пестрая девушка, в щегольских тюленьих мокасинах, не сводит с учителя глаз.
«Что сделает учитель, когда выйдет из двери и увидит меня в этой замечательной шляпе? — размышляет девушка. — Я ему понравлюсь. Он возьмет меня подметать дом. Смотри, пожалуйста, не пришел ни Пэк, ни Марта».
Уммиак думает:
«Я выплюну резинку, когда он на меня посмотрит, и скажу ему, что я могу читать восьмой псалом с начала до конца и с конца до начала. Но почему нет Пэка?»
Джо:
«Я знаю, чего я хочу. Мне нужен винчестер больше всех. Что у него сверкает на шее? Надо побить Кангу за то, что она так вырядилась. Опять не пришел Пэк!»
Анагак:
«Если я подойду и поцелую руку учителю, он, наверное, даст мне две галеты… три, четыре содовых галеты… Нет ни Пэка, ни его жены».
Мэри:
«Я сейчас упаду со стыда, если он заметит, какая я красивая. Но он заметит — сегодня я в белых сапогах».
В первом ряду толпы стоит господин Джозеф Браун — эскимос, заведующий сырьевым складом компании «Свенсондаль» на острове. Рядом с ним цветет яркая, как брюква, жена его, пожилая метиска из Теллера. Ее семья держит единственный на полуострове Сьюард кегельбан.
Учитель снисходительно пожимает руку Брауну,
Браун сияет. Он чувствует себя первым после учителя.
Понсен поднимает глаза и глядит на ожидающую возле школы толпу. Навстречу его взгляду шагают нестройные приветствия эскимосов.
Он коротко отвечает:
— Как вы поживаете, друзья мои?
— Очень хорошо поживаем, сударь. Очень хорошо поживаем. Очень хорошо. Благодарю вас, очень хорошо.
Теперь учитель оглядывает эскимосов одного за другим. Он проверяет по ширине их улыбок свою верховную власть над их поступками. Его взгляд натыкается на маленького и горбатого гарпунщика, возвратившегося недавно с материка.
Понсен замечает теперь, что в толпе не хватает эскимоса Пэка и его семьи. Это странно! До сих пор ни один эскимос не догадывался, что он может не прийти на приглашение американца.
«Эскимос полагает, что он может со мной ссориться, — думает Понсен, — я приведу его силой».
Затем он громко говорит:
— Я не вижу здесь Марты, которой я давал в прошлый раз лекарство для ее мужа. Она даже не пришла меня поблагодарить. Должно быть, Пэк умер. Я пойду навестить его дом.
— Пэк сегодня гулял на берегу, — тихо говорит гарпунщик в красное, заросшее волосами ухо своего соседа, — но нужно ли об этом говорить?
Дорога к дому Пэка ведет от дверей школы и исчезает в липкой ржавчине тундры. Поселок Игнатик начинается юртой эскимоса Эммы. Юрта вздувается под ветром на расстоянии крика от школьной стены.
Понсен делает несколько шагов, и главная часть поселка исчезает из виду. За холм скрываются круглые юрты. Уходят красные толевые крыши переносных домиков, поставляемых фирмой «Гранстрем и Даль» по цене двести сорок долларов.
Опустив глаза, учитель идет по прямой тропинке, наперерез пересекая остров.
«Я хожу здесь по болоту в тяжелых сырых сапогах, — думает он, — и если бы завтра сюда приехала на яхте Мабель Гранстрем, дочь хозяина, я мог бы ей сказать: „Я бедный трудолюбивый коралл, мисс, один из тех, кто строит ваши золотоносные берега“».
Под ногами хлюпнул дерн. Резиновые подошвы учителя топчут мелкую уродливую траву, белый болотный мох и еле пробивающиеся через мерзлоту цветы, загнившие прежде, чем распуститься. По кочкам пробегает тень и останавливается.
«Сырость. Я весь в бактериях. Они ползают по мне, как вши. Я устал бегать за эскимосами».
Он вытащил ногу из лужи.
В низинах валяется грязный камень, изъеденный скользкими лишайниками. Из земли торчат желтые обглоданные кости, собачий помет, обрывки изгрызенных кож, консервные банки и пустые гильзы от патронов. Рваные тряпки, разбросанные весенними бурями по дороге, курились безжизненной сыростью. Шепеляво свистел ветер.