Подсолнухи
Шрифт:
— Ой, спасибо, — смущенно улыбалась Валентина Семеновна. — Буду беречь. Подарок дорогой. Чем же я отблагодарю вас, Илья? Чем же я отблагодарю вас, скажите? И подарить-то вам нечего. Может быть…
— А у меня еще яшма есть, — сознался Подрезов. — Только дома. Хотите взглянуть? Отличный камень. Редкий. Никому не показывал, а вам… — и он поднял на Валентину Семеновну глаза.
— Вечером, — краснея, глядя в сторону, согласилась Валентина Семеновна. — После ужина. Я буду гулять в боковой аллее, в конце самом, где сломанное дерево. Хорошо? А сейчас я пошла.
Валентина Семеновна семейную жизнь свою считала неудачной. Она сама выбрала жениха, связывая с замужеством определенные надежды, но надежды
Подрезова она заметила сразу, как только спустилась на пляж, приехав на отдых. И то, что он наблюдал за нею, выделив ее среди прочих. Но обстановка была не та. Были у нее увлечения и раньше, одни приносили удовлетворение, другие нет. Но чтобы подобный экземпляр сам шел тебе в руки, такого с нею еще не было. Никогда. И конечно же не будет уже. Упускать момент никак было нельзя. Упустишь — пожалеешь, а он ждать не будет. И Валентина Семеновна решила ударить напоследок. А там будь что будет. Глядишь на него — и голова кругом идет. Вот опять он взглянул на нее…
— Мамочка, куда это ты прихорашиваешься? — спросил, повернувшись от стола, Альберт Борисович, видя, как жена, стоя против зеркала, поправляет смоченным слюною пальцем левую бровь.
— Сколько раз я тебя просила не называть меня мамочкой, — Валентина Семеновна опустила и снова подняла бровь. — Что за форма обращения к жене? У меня есть имя. Или ты забыл об этом?
— Я забыл, мамочка, больше не буду, прости, — кашлянул Альберт Борисович. — Правда, куда это ты собралась?
— Схожу погуляю немного на набережной, подышу перед сном.
— Пожалуй, и я бы пошел с тобой, — Альберт Борисович неуверенно приподнялся со стула, просительно глядя на жену. — Возьми меня с собой. На часок, хотя бы, Валюша. Голова что-то…
— Сиди, работай, — Валентина Семеновна отошла от зеркала к стене, повернулась левым боком, повернулась правым. — Ты мне что обещал, помнишь? Осенью защита, а у тебя еще ничего не готово. Ежедневно пропадаешь на пляже. На что это похоже?!
Альберт Борисович вздохнул, уселся поудобнее за столом и сидел так некоторое время в задумчивости. Он действительно обещал жене закончить диссертацию в пансионате. Да и надо было уже закончить. Но какая к черту работа на отдыхе? После завтрака все спешат к морю, а ты спеши к столу. Гулять не позволяют.
Собственно, все уже было готово, осталось написать заключение, сделать выводы. Но выводы не получались. Вернее — получались, но не такие, как бы ему хотелось. Да и как они могли получиться, когда в диссертации не было новизны, открытий, она представляла собой систематизацию материала, и только. Но и признаться себе в этом не хватало мужества. Будь что будет!..
Поднявшись из-за стола, Альберт Борисович вышел на балкон, рассеянно оглядывая бухту, парк. Взглянув налево, он увидел в конце аллеи жену. То появляясь, то скрываясь за деревьями, она ходила туда-сюда, явно кого-то ожидая. Поправив очки, опершись о перила балкона руками, подавшись вперед, Альберт Борисович наблюдал за женой. Вот из боковой аллеи к ней подошел мужчина, и Альберт Борисович узнал его — это был рабочий пляжа. Рабочий взял жену Альберта Борисовича за руку и увлек за деревья.
Сняв очки, Альберт Борисович быстро сбежал вниз, обогнул корпус, выскочил на аллею, кинулся в конец ее, но сообразил, что попал не в ту, стал искать нужную, добежал до того места, где только что стояли двое, — никого. Он свернул в боковую, откуда пришел мужчина, — и там никого. Он стал бегать меж кустов в различных направлениях, устал и заплакал.
— Мамочка, — всхлипывал Альберт Борисович, —
…В эти дни на родине Ильи на Шегарке спешили убрать по погоде сена. Клава по утрам, пока телята паслись, косила поблизости от выпасов, поглядывая, покрикивая на телят, чтобы не разбрелись. В обед, оставив стадо на водопое, бежала перевертывать ряды или сгрести-скопнить накошенное раньше. Метать копны в стога она приглашала мужиков. С парнишкой водилась дома мать.
Родители Ильи тоже старались успеть вровень со всеми. Подоив, выгнав в стадо корову, прибравшись по двору и дому, мать, вскинув на левое плечо вилы и грабли, взяв в правую сумку с едой, бидон с водой или квасом, до девяти еще уходила на поляны верстах в трех от деревни, где они косили из года в год, начиная сгребать и копнить подсохшую кошенину. Отец, управясь на конюшне, запрягал в телегу кобылу из тех, что уже не шли в тяжелую работу, и ехал к старухе помогать. Стянув копны в кучу, они начинали метать. Расчав стог, старик подсаживал старуху наверх, укладывать сено, а сам подавал ей, кружа с навильником — седой, маленький, кособокий, поглядывая на выползающие из-за леса светлые пока облака, боясь, как бы не захватило их проливным дождем.
В РАЙБОЛЬНИЦЕ
Каждое утро, минуя воскресенье, возле районной поликлиники останавливалась машина с хворыми из деревень, и из тех, где были больницы, — считалось, что в районе доктора знающие.
И Хлебников так добрался.
И хотя он не видел разницы между докторами теми и этими, но в деревне, где он теперь жил и работал, не было даже медпункта, и ему пришлось ехать сорок верст сюда.
Когда, выпрыгнув из кузова, он вошел в поликлинику, налево, к регистратуре, народу уже сошлось порядочно и очередь далеко загибалась в коридор. Закрыв глаза, прижимая ладонь к боку, Хлебников стоял в хвосте, прислонясь плечом к зеленой, давно крашенной стене, время от времени продвигаясь на треть шага за впереди стоящей старухой. Всюду держался запах лекарств и еще чего-то, что гнетет не меньше, чем болезнь; сухость во рту осталась, такую же сухость Хлебников чувствовал желудком, хотя с утра выпил кружку кисловатой смеси — воды с желудочным соком, и ему все казалось, что стенки желудка похожи на глину, потрескавшуюся от жары. И в правом боку, в подреберье, держалась та же боль, и все резче чувствовал Хлебников тяжесть там, будто лежал кирпич и давил, беспокоя.
Поминутно хлопали входные двери и потише — двери кабинетов, входили страдающие и становились уже позади, а сама очередь едва продвигалась. Там, в голове ее, возле окошечка, то и дело вскипала ругань, как и во всякой очереди, человек шесть-семь, что понахальнее, лезли с другой стороны, да и за перегородкой в самой регистратуре что-то не ладилось. Карточки больных хоть и по деревням были разложены, но не по алфавиту даже, карточками теми были забиты все полки, да кроме того, в регистратуру часто входили медсестры, а то и врачи, вводя знакомых, чтобы тем не стоять в очереди, не томиться, и девчонка, проводившая запись, запурхалась совсем.
Покинув свое место, Хлебников прошел к окошечку и увидел, что по обе стороны его висят на кнопках объявления. В одном было сказано, что те, кто не сдал мочу на анализ, к врачу записаны не будут. Ну, это он, допустим, сдал, а вот другое — прямо касалось Хлебникова. Он прочел еще раз… Всем, кто в этом году впервые записывался к врачам, нужно было пройти флюорографию, то есть сделать снимок грудной клетки. В прошлый раз этих объявлений не было.
Но больные не обращали внимания на бумажки, а девушка вроде и не читала их, искала себе карточки, но тут вошел не то главврач, не то заместитель и приказал строго без снимка не записывать.