Подснежник
Шрифт:
— Да не томите же меня! — взмолился Ален, приподнявшись на локтях. — Сыграйте мне. Сквозь двери она почти не достигла моих ушей.
Селестен наклонил голову и повернулся на пол-оборота к Дьюару:
— Это не главное. Важно, что она достигла вашего сердца, ведь вы так желаете её услышать. Поверьте мне, господин Дьюар, музыка играется вовсе не для ушей. Слушать можно и шум ветра. Но только музыка благотворно влияет на человеческую душу. Она будит её, тревожит, волнует, но вместе с тем — успокаивает и утешает…
Юноша настолько
— Вы прочли мою душу, словно она раскрытой книгой была в ваших руках! — изумлённо воскликнул мужчина. — Как точно вы определили мои чувства! Вы наверняка знаете людей лучше, чем они знают самих себя!
— Увы, — со вздохом сказал Труавиль, — это так. Но я предпочёл бы не знать ничего, если бы это было возможно. А люди, я хотел бы, чтобы знали себя лучше, чем других. Но в этом-то вся соль: люди полагают, что важнее знать о других, чем о себе, и в этом их проблема. Я не понимаю: к чему лезть в потёмки чужой души, если в своей — полнейшие сумерки?
— Да вы настоящий философ! — с ещё большим изумлением и обожанием воскликнул Дьюар, снова опускаясь на подушки.
— Не восторгайтесь мной, — покачал головой Селестен. — Если вы присмотритесь, то поймёте, что в моих словах больше горечи, чем повода к восторгу.
— Правда горька, — заметил Ален.
Юноша пробежался по клавишам, чтобы размять пальцы, и, искоса взглянув на хозяина дома, проронил:
— Правда не горька. Она горька тем, кому она не по душе. Или тем, кто её боится. Но грань между истиной и вымыслом так тонка и так прозрачна, что её порою и не замечаешь. Вот ложь претит всем: она сладка в ушах, но в сердце горька как миндаль.
— Вы хотите сказать, что ваши слова — ложь? — Ален не был силён в софистике.
— Вы хотите сказать, что они огорчают ваше сердце? — вопросом на вопрос ответил юноша, рассмеявшись. — Если так, они ложны и фальшивы. Если же нет, к чему вам запутываться в казуистических сетях? Послушайте лучше сонату и подсластите своё сердце.
Труавиль взял первый аккорд, и Ален понял, что с этим аккордом музыкант забрал и его душу, и сердце, и мысли. Музыка обрушилась на Дьюара как девятый вал на моряков и закрутила его в нотном водовороте. Ален почувствовал необыкновенный прилив сил, и его депрессия развеялась. Он потерялся в этой сонате! Если бы его сейчас попросили описать чувства, которые он испытывал, он бы не смог этого сделать. Это было неописуемо прекрасно.
Мужчина лежал и смотрел на Селестена. Тот весь отдался во власть музыки и ничего не замечал вокруг. Юноша сидел, прямой как стрела, откинув голову, с закрытыми глазами. Похоже, он знал эту мелодию наизусть и мог играть её, не глядя на клавиши. Губы его были полуоткрыты и шевелились, точно он что-то беззвучно говорил, а может быть, диктовал себе ноты. Казалось, пальцы его жили собственной жизнью, независимо от всего тела:
Ален внезапно побледнел: он вспомнил, что именно это и видел сегодня во сне. Это было настолько завораживающее и прекрасное зрелище, что оно затронуло все струны его души. Из глаз Дьюара потекли слёзы, и он даже всхлипнул. Селестен вздрогнул и распахнул глаза. Увидев, что Ален плачет, юноша оборвал игру и воскликнул в смятении:
— Вы плачете! Вы плачете! Я расстроил вас своей музыкой, господин Дьюар?
— Нет, нет, — прошептал мужчина, — я плачу, потому что это прекрасно. Продолжайте же, господин Труавиль, я вас умоляю! Продолжайте!
Юноша продолжил, но заметил:
— И всё-таки музыка коснулась вашей души быстрее, чем ваших ушей, господин Дьюар.
— Скорее, захватила её в плен, — покачал головой Дьюар, вслушиваясь в эти чарующие звуки. — Но, ради Бога, не называйте меня «господином Дьюаром». Зовите меня по имени, потому что я думаю, что мы станем друзьями, господин Труавиль!
Юноша согласно наклонил голову, но с весьма лукавым видом:
— Хорошо, но в таком случае и вы называйте меня по имени… — И, помолчав многозначительно, он добавил: — Как и полагается друзьям.
Он взял заключительный аккорд и положил руки на колени ладонями вверх, став похожим на древнеегипетские изображения. Ален не удержался и зааплодировал:
— Это было… я даже слов не найду… прямо-таки божественно! Я хочу, чтобы вы, Селестен, каждое утро мне играли.
Труавиль как-то двусмысленно изогнул бровь, и Дьюар поспешно добавил:
— Если вам, конечно, это не будет в тягость. Я с удовольствием бы послушал, как вы играете. Хоть сто раз. Да и поговорить мне с вами тоже очень хочется. Судя по всему, вы отличный собеседник, Селестен.
— Это не только будет мне не в тягость, наоборот, в радость, Ален. — Юноша весело улыбнулся, и в глазах его ярко сверкнули какие-то искры. Может, это было солнце?
— Сколько вы уже здесь? — вдруг спросил Дьюар.
— Где? В Париже?
— Нет, в этом доме.
Селестен отчего-то замялся. Казалось, он затруднялся ответить на такой простой вопрос или не решался ответить. Ален наслаждался его смущением. Он уже успел заметить, что в такие минуты юноша становился особенно красив.
— Ну что же вы, Селестен? — Повторять его имя Дьюару бесконечно нравилось. Ему отчего-то казалось, что в этом имени — журчание ручья и отзвуки новой надежды.
— Где-то недели полторы. — Юноша покраснел ещё больше.
— Полторы недели? Бог мой, и вы скрывали ваше присутствие? — поражённо воскликнул Ален.
— Мы думали, что вам это не понравится, — с тоном лёгкого оправдания сказал Труавиль.
— «Не понравится»? Не понравится мне единственный шанс с кем-то поговорить и уничтожить одиночество? — возмутился больной.