Подселенец
Шрифт:
Наконец волк Сева довольно хмыкнул:
— Что, косой, попался наконец? Не ожидал меня тут увидеть? — и он от души отвесил зайчику дружеский, но от этого не менее тяжёлый подзатыльник.
Лапа Севы глухо стукнула по голове Савелия, как по полену, а сам зайчик не обратил на оплеуху, которая в любое другое время заставила бы его лететь кувырком через ближайшие кусты, почти никакого внимания. Почти, потому что уже в следующее мгновение Савелий резко развернулся и вонзил неестественно длинные белые зубы прямо в только что ударившую его лапу.
От неожиданности волк Сева совсем по-собачьи заскулил и стряхнул с себя бешеного зайчика, который, упав на землю, даже не делал
— Да я ж тебя… — зарычал Сева и, не обращая внимания на боль в раненых пальцах, бросился на Савелия.
Зайчик встретил его мощным взмахом задних лап, отбросившим Севу назад на могильный холм. Сначала волку даже показалось, что его приложил бревном в грудь медведь Павлик — такой силы был удар, и в глазах на мгновенье потемнело. Очнувшись, Сева обнаружил, что смотрит прямо в тусклые, похожие на еле тлеющие угольки глаза Савелия, неизвестно когда успевшего оседлать его самого. Неожиданно волку стало страшно.
— Эй, косой, ты чего это… — только и успел невнятно пробормотать он перед тем, как острые заячьи резцы, словно бритва, вскрыли волчье горло и красно-чёрная тьма окутала Севу тёплым одеялом.
"Ну кто там ещё? — сердито подумал ёжик Егорка, вполуха прислушиваясь к странным звукам, доносящимся от входа в его норку. — Мне вообще дадут когда-нибудь выспаться как следует?"
Он уже совсем было собрался подняться с подстилки и высказать незваным ночным гостям всё, что о них думает, когда огромная, пахнущая землёй и ещё чем-то незнакомым, но очень неприятным лапа схватила его прямо за шкирку и, не обращая внимания на впивающиеся в неё острые иголки, выволокла ёжика наружу.
— Это что за такое? — грозно спросил ёжик и упёрся взглядом в окровавленную волчью пасть. Маленькое сердечко птичкой затрепетало и рухнуло в пятки, когда под пастью он обнаружил разорванное хрипящее горло, окружённое свисающими лентами чёрной мокрой шкуры, к которой тут и там пристали куски уже начавшего темнеть на воздухе мяса.
Даже не пытаясь осмыслить происходящие и освободиться от придавившей его тяжести, Егорка скосил глазки вправо, только чтобы не смотреть на нависший над ним Ужас, и увидел ползущего прямо к нему хомячка Трофимку. Позвоночник хомячка был перебит, задние лапки безжизненно волочились по земле, левый глаз вытек, но тот упрямо полз к ёжику, ощерив пасть, полную мелких острых зубок. Прямо за ним медленно ковыляла белочка Настенька, равнодушно придерживающая почти оторванную правую переднюю лапку левой и время от времени поправляющая падающую на грудь голову, которую не в силах была удержать сломанная тонкая шейка. Завершал процессию зайчик Савелий, жадно облизывающий чёрным язычком покрытую запёкшейся кровью мордочку.
За мгновение до того, как когтистая волчья лапа раздавила тощенькую грудку Егорки, превращая её в фарш из переломанных рёбер и разорванных сердечка и лёгких, ёжик понял, что старый мудрый филин Гриша и в этот раз не ошибся в своих сомнениях.
Сказочный Лес, как и прежде, бережно заботился обо всех своих обитателях. Здесь никто не мог умереть насовсем.
Белый, красный, мертвый…
— Так ведь не о том разговор, вашбродь, — есаул Колыванов нервно укусил пожелтевший прокуренный ус. — Вы ж сами знаете, я и живых-то никогда не боялся, не то что покойников. Только неправильно это, не по-людски. Вот нашего православного мертвяка возьми. Его землицей присыпали, так он и лежит себе тихонько, глаза никому не мозолит, нет его, помер. Или тот же германец, мало ли мы их навидались? У них тоже кладбища, хоть и поганенькие,
— Обезьяна, — флегматично поправил Граевский, — правильно говорить: "обезьяна". "Облизьяна" я— это из Достоевского.
Колыванов сморщил лоб, явно изображая работу мысли.
— Нет, — наконец виновато признался он, — такого не припомню. Но фамилия нехорошая, явно из жидов. Дос… прости Господи. И насчёт облезьян вы тоже не правы, вашбродь. Я в Питере в двенадцатом году был, когда нас на смотр привозили. Ну и в парк такой, где клетки со всякими зверюками заморскими стоят, нас тоже водили, чтоб мы, значит, не только водку по кабакам глушили, но и того… эту… культуру, короче, постигали. Понравилось мне там. Забавные, оказывается, бывают зверушки какие — тот же слон, это кто же такую громадину прокормит, а толку от неё, видать, чуть. Если мясо только, а так, если пахать, к примеру, так он потопчет всё, и по военной части его тоже никак, в такую мишень разве только слепой промажет. И облезьянов я там видал. Гадость. Грязные, облезлые, противные, лазают везде, одно слово — облезьяны.
Граевский только плечами пожал:
— Вот не пойму я тебя никак, есаул. Сколько мы с тобой вместе? Уже года четыре, почитай, а знаем друг друга и того дольше, и каждый день удивляюсь — то ты любого философа умнее, то такую чушь несёшь, что даже Азат смеётся.
— А Азат всё время смеётся, — ухмыльнулся в усы Колыванов, — морда у него такая басурманская. Или просто дурак он, сам не пойму.
— Сам ты дурак, есаул, — лениво огрызнулся Азат, — ты бы болтал поменьше, а по сторонам лучше смотрел, а то вместо Лешего краснопузые из кустов полезут и снова мне тебя спасать придётся…
— Это кто кого спасает, я не понял? — взвился Колыванов, но Граевский решительно махнул рукой:
— Ну-ка замолчали оба быстро! А то разорались, как торговки на рынке. Пока Леший не объявился, тихо сидим. Азат правильно сказал, за разговорами этими к нам весь Совнарком на тачанках подкатить сможет, а мы и не услышим, не то что чоновцы эти.
Колыванов недовольно насупился, но Граевский отнёсся к этому легко. Есаул — он всегда такой. Как спичка: моментально загорается, но и гаснет быстро. Это Азат как торф: медленно-медленно нагревается, зато потом полыхает так, что не унять. Да что и говорить, разные они люди, но вот бойцы оба отличные. Да и остальные в отряде, те, что остались, тоже не подкачали.
Граевский задумчиво прикурил одну из немногих оставшихся папиросок. Офицерский шик — немногое, что осталось из прошлой жизни. Чёрный каппелевский мундир, папиросы и обращение "вашбродь": вот, пожалуй, и всё. Остальное привнесено уже позже: друзья-бандиты, трёхдневная щетина на щеках, неуставной, но очень надёжный американский кольт на поясе и слава "батьки Грая". Надо же, сподобился и до "батьки" дослужиться. Вот ведь судьба-индейка: мечталось о "генерале Граевском", а получился "батька Грай". И, судя по всему, оно и к лучшему, генералы-то при новой власти долго не заживаются.
Как и штабс-капитаны, впрочем. А Константин Фёдорович Граевский, если честно, выше штабс-капитана так подняться и не сумел. Да и не рвался. Чтобы расстаться с мечтами о военной карьере, хватило пары дней в окопах. Тогда же пришла мысль, что нужно было не в юнкерское училище поступать, а в медицинское. Сидел бы тогда сейчас, в ус не дул, раздробленные ноги ампутировал и медицинский спирт глушил. Но, раз уж не сложилось, придётся геройствовать там, куда направили. И Граевский геройствовал.