Подозреваемый
Шрифт:
Мы женаты шестнадцать лет, и, когда люди спрашивают меня, почему я стал психологом, я говорю: «Из-за Джулианы. Я хотел узнать, о чем она думает на самом деле».
Не сработало. Я до сих пор понятия об этом не имею.
Субботнее утро. Это время обычно принадлежит мне. Я зарываюсь в четыре газеты и пью кофе, пока на языке не появляется налет. После того, что случилось вчера, я стараюсь не обращать внимания на заголовки, хотя Чарли настаивает на том, чтобы мы вырезали их и наклеили в альбом. Все-таки круто разок побыть крутым.
Чарли облачилась в теплое белье, джинсы и лыжную куртку, потому что я пообещал сегодня взять ее с собой. В один присест проглотив завтрак, она с нетерпением смотрит на меня, полагая, что я пью кофе слишком медленно.
Когда наступает время собираться, мы выносим картонные коробки из сарая в саду и ставим их рядом с моим старым «метро». Джулиана сидит на крыльце с чашкой кофе на коленях.
– Вы оба сумасшедшие, вы это знаете?
– Возможно.
– Вас арестуют.
– И ты будешь виновата.
– Почему я?
– Потому что не едешь с нами. Нам нужен водитель, чтобы скрыться.
В разговор вступает Чарли:
– Поехали, мам. Папа сказал, что раньше ты ездила.
– Тогда я была молодой, глупой и не входила еще в родительский комитет твоей школы.
– Можешь вообразить, Чарли, что на моем втором свидании с твоей мамой ее арестовали за то, что она взобралась на флагшток и сорвала флаг Южной Африки?
Джулиана хмурится:
– Не говори ей этого.
– Тебя правда арестовали?
– Меня задержали. Это совсем другое.
Четыре коробки стоят на крыше машины, две в багажнике и две на заднем сиденье. Мелкие капельки пота, словно бисер, украшают верхнюю губу Чарли. Она стягивает лыжную куртку и засовывает ее между сиденьями.
Я снова поворачиваюсь к Джулиане:
– Ты точно не поедешь? Я знаю, тебе хочется.
– А кто внесет за нас залог?
– Твоя мама.
Ее глаза сужаются, но она ставит чашку за порог.
– Я делаю это по принуждению.
– Ваше заявление будет учтено.
Она протягивает руку за ключами от машины:
– И я поведу сама.
Джулиана хватает куртку с вешалки в прихожей и захлопывает дверь. Чарли втискивается на заднее сиденье рядом с коробками и в возбуждении подается вперед.
– Расскажи мне еще раз, – просит она, когда мы выезжаем на не очень оживленную Принс-Альберт-роуд, идущую вдоль Риджентс-парка. – И ничего не пропускай, хоть здесь и мама.
Я не могу рассказать ей всю историю. Я и сам не уверен в деталях. В центре ее моя двоюродная бабушка Грейси – истинная причина, по которой я стал психологом. Она была младшей сестрой моей бабушки со стороны матери и умерла в возрасте восьмидесяти лет, из которых последние шестьдесят не выходила за порог своего дома.
Она жила примерно в миле от того места, где я рос, в Западном Лондоне, в огромном викторианском особняке с башенками на крыше, металлическими балконами и угольным подвалом. Во входной двери были проделаны два прямоугольных окошечка. Прижимаясь носом к зеркальному стеклу, я видел с десяток дробящихся образов
Высокая и худая как скелет, с ясными голубыми глазами и светлыми волосами, в которых виднелись седые прядки, она всегда была в длинном платье из черного бархата и с ниткой жемчуга, который, казалось, светился на фоне черной ткани.
– Финнеган, иди сюда. Сюда! Пришел Джозеф!
Финнеган был терьером и был нем. Он повредил голосовые связки в схватке с соседской восточноевропейской овчаркой. Вместо лая он надувался и пыхтел, как будто хотел получить роль серого волка в пантомиме.
Грейси разговаривала с Финнеганом, словно тот был человеком. Она читала ему статьи из местной газеты или спрашивала его мнение о соседских делах. Кивала в знак согласия, когда он откликался пыхтением, сопением или пуканьем. У Финнегана даже было свое место за столом, и Грейси протягивала ему кусочки пирога, одновременно выговаривая себе за то, что «кормит животное с рук».
Когда Грейси разливала чай, мой она наполовину разводила молоком, потому что я был слишком мал, чтобы пить крепкий. Сидя за обеденным столом, я с трудом доставал ногами до пола. Если я отодвигался, мои ноги торчали из-под белой кружевной скатерти.
Годы спустя, когда я уже доставал ногами до пола и наклонялся, чтобы поцеловать Грейси в щеку, она продолжала наполовину разбавлять молоком мой чай. Может быть, она не хотела, чтобы я вырастал.
Если я приходил к ней прямо из школы, она усаживала меня рядом с собой на шезлонг, сжимая мою руку. Она хотела знать все о том, как прошел день. Что я выучил на уроках. В какие игры играл. С чем ел бутерброды. Она впитывала все детали, словно воображая каждый мой шаг.
У Грейси был классический случай агорафобии – боязни открытого пространства. Однажды она попыталась объяснить мне это, устав от моих расспросов.
– Ты боялся темноты? – спросила она.
– Да.
– Что, ты думал, произойдет, если выключить свет?
– На меня нападет чудовище.
– Ты когда-нибудь видел это чудовище?
– Нет. Мама говорит, что чудовищ не бывает.
– Она права. Не бывает. Так откуда же ему взяться?
– Отсюда. – Я похлопал себя по лбу.
– Точно. И у меня есть чудовище. Я знаю, что его не существует, но оно не уходит.
– Как оно выглядит?
– Десять футов ростом, вооружено мечом. Если я выйду из дома, оно отрубит мне голову.
– Ты это придумала?
Она засмеялась и хотела меня пощекотать, но я оттолкнул ее руку. Я ждал честного ответа.
Устав от этого разговора, она прикрыла глаза и поправила несколько прядок, выбившихся из аккуратного пучка на ее голове.
– Ты когда-нибудь смотрел фильмы ужасов, в которых герой пытается убежать, а машина никак не заводится? Он все поворачивает ключ и нажимает на педаль, но мотор кашляет и глохнет. А злодей уже приближается. У него нож или пистолет. И ты повторяешь про себя: «Быстрее уходи отсюда! Уходи! Он приближается!»