Подмена
Шрифт:
Вода была холодной, пахла прудовой тиной и палой листвой, но очень приятно охлаждала лицо. У меня даже закралась мысль, что, может, это действительно мой дом, хотя мне совершенно не хотелось жить в этом странном и жутком месте.
Ручки Морриган были маленькими и заботливыми.
— Я ужасно ее любила, но настал момент, когда даже я не смогла быть с ней заодно. Как ты думаешь, это лицемерие — любить кого-то, но при этом критиковать его поступки?
Я сморгнул воду с ресниц и промолчал. Глупый вопрос. Какие могут быть правила или инструкции,
— И я совершила очень плохой поступок, — прошептала Морриган, забираясь на кровать и сворачиваясь клубочком у меня на ногах.
Углы комнаты мягко расплывались, полог надо мной уходил в бесконечность. Я весь словно оцепенел; похоже, лекарство, впрыснутое Джанис, сняло боль, но взамен принесло слабость, пустоту в голове и состояние беспомощной обдолбанности.
Морриган поворочалась и улеглась на подушку рядом со мной.
— Время от времени моя сестрица ворует детишек. Не для дела, а просто так, чтобы держать при себе. Один нравится ей, потому что симпатичный, другой — потому что забавный. Однажды она похитила девочку, очень милую умненькую девочку, и забавлялась с ней, как с куклой.
Признаться, я прослушал половину истории, но понял, что Морриган почему-то считает, что держать детей в качестве домашних зверушек куда хуже, чем похищать их для жертвоприношения.
Я закрыл глаза и представил себе маленькую девочку, светловолосую, одетую для церкви в нарядное голубое платьице. Картинка была выцветшей, но знакомой, покрытой трещинками, словно ее несколько раз складывали, и, наверное, я бы все понял, если бы не белые огни и не шум в голове.
Морриган покрутила в руках платочек, провела уголком по моему лицу.
— И я вернула ее домой. Вошла в комнату сестрицы, в глубине Дома Мистерий, и забрала девочку. А потом отвела ее домой, к семье. Я поступила правильно, но моя сестрица возненавидела меня за это. Вскоре после этого наверху пересохло озеро, и с тех пор его вода заливает наши туннели. Моя сестрица забрала из города радость и посылает туда непрерывные дожди. — Морриган прильнула к моему уху и тихо-тихо, с искренней печалью, прошептала: — Я предала ее, и с тех пор мы с ней чужие. Она до самой смерти будет наказывать меня за ту маленькую девочку.
Я кивнул, не открывая глаз. Влажная ткань остудила мое лицо, и я понял, откуда знаю эту выцветшую картинку. Я тысячу раз видел ее в коридоре, когда проходил мимо застекленного стеллажа с чайными чашками и голландскими статуэтками.
— Моя мама, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло и незнакомо, будто кто-то чужой прошептал эти слова у меня над ухом.
Глава двадцать первая
СЧАСТЛИВЫЙ
Я проснулся в темноте на огромной кровати Морриган, одеяло запуталось у меня в ногах. От постельного белья исходил пыльный и незнакомый запах, напоминавший запах чужого чердака.
Когда глаза привыкли к темноте, я стал различать предметы. Первым делом я заметил огромный кукольный
Морриган спала у меня под боком, засунув палец в рот и прижимая к груди довольно грязную куклу. Волосы упали ей на лоб, сейчас она выглядела непривычно безмятежно, как ребенок.
Я выпутался из одеял и спустил ноги с кровати. Место укола под локтем еще пощипывало, но я чувствовал себя лучше, чем сразу после инъекции, и много лучше, чем того заслуживал, учитывая, что совсем недавно у меня во рту побывал язык Элис.
Оставив Морриган сладко спать на огромном ложе, я вышел из спальни в фойе, прошел по коридору и выбрался под дождь.
Когда я добрался до дома Росуэлла, фонарь над его крыльцом уже не горел, а машина стояла на подъездной дорожке. Было хорошо за полночь, на первом этаже свет был выключен, но в темноте светилось окно Росуэлла. Спрятавшись в тени гаража, я встал на край цветочной клумбы, заботливо высаженной его мамой, и набрал Росуэллу сообщение, чтобы он спускался.
Он встретил меня у черного хода и, видимо, хотел что-то сказать, но я замотал головой. Росуэлл пожал плечами, указав рукой в сторону Литейного парка. Мы прошли через два квартала, не обменявшись ни единым словом.
В парке Росуэлл направился к деревянному столику для пикника на краю детской площадки, сел на лавку и положил руки на стол; он был в толстовке с капюшоном, рукава куртки опущены до запястий. Я посмотрел на него и понял, что мы все привыкли к этой собачьей погоде, научившись жить в вечном дожде без зонтов и плащей. Просто ходили насквозь мокрые, только и всего.
Я сел рядом с Росуэллом, пытаясь прокрутить в уме, что собирался ему сказать, горло саднило, и никакие слова не казались подходящими.
— Это… Чем занимался?
Он пожал плечами.
— Собирал телефонные часы и ждал весточки, что ты не умер. Я тебе звонил, но ты даже голосовой почтой не ответил.
Он говорил небрежно, как настоящий Росуэлл, но от его взгляда мне было не по себе.
Росуэлл обернулся и накрыл мою руку своей, резко, не то схватил, не то ударил.
— Ты меня жуть как напутал. Что это было?
Я смотрел на пустую площадку, на ржавую горку и брошенные качели, и пытался вести себя, как нормальный человек. Сердце бухало как перед выступлением на уроке. По другую сторону невысокой ограды виднелась гора отходов, смутной громадой вырисовывавшаяся на темном фоне неба и деревьев.
Я чувствовал на щеке пристальный взгляд Росуэлла.
— Хорошо, — сказал он, наконец. — Ничего личного, но в последнее время ты ведешь себя страннее, чем обычно. Не объяснишь, что происходит?
Сердце билось так быстро, что было больно. Прежде чем ответить, я закрыл глаза.
— Я не настоящий.
Росуэлл рассмеялся коротким невеселым смешком, похожим на лай.
— Нет. Ты настоящий. Другой вопрос, что ты, возможно, законченный псих, но сейчас я точно разговариваю не сам с собой!