Подкидыш

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Этот паскуда «подсадной» был, когда меня вместе с кентами менты сгребли на деле. Его ко мне швырнули в камеру. Он и прикинулся стремачом из другой малины. Я и поверил. Он тогда почти пацаном был. Не думал, что лягавые вот такого «уткой» сделают. А и этот умело прикинулся. Трехнул я ему кое-что лишнее. Сам еще необтертым был. Этот выудил из меня кое-что и заложил лягавым. Его тут же выпустили. А меня три месяца мокрили в ментовке. На сапогах весь МУР носил из угла в угол. У меня со всех концов кровь кусками выходила. Лягавые и не скрывали, кого ко мне подкинули.

Вот тогда поклялся, если живым буду, надыбаю гада хоть из-под земли. Сведу с ним счеты за все! Сколько лет шмонал его по зонам, в малине, на воле, он, гад, будто сквозь землю сквозанул. Не я один его дыбал, а и кенты. Чтоб сучьим клеймом отметить! Все не обламывалось. Так я уж и надежду посеял. Поверил, что кто-то опередил меня, отправив на тот свет досрочно. А он — живой! Сам на меня вышел, козел гнилой! И теперь ссыт за свое отвечать! А ну, вскакивай на катушки, пидор!

Он сорвал мужика с земли. Тот не мог держаться на ногах.

— Ленька! Дай шило! Сучью метку ему

поставлю, чтоб всякий мудак понимал, с кем ему довелось

встретиться!

Раскалил шило докрасна и, поковырявшись в пепле от сигнального костра Николая, снял с полуобгоревшего куска ветоши бензиновый нагар — черный, вонючий.

— Само то! Знатное клеймо получится! — подошел к угонщику: — Думаешь, дышать оставлю? Хрен тебе в зубы! Это я для того, чтоб и жмуры, и черти на том свете знали, кто к ним свалил. А и лягавые, завидев ее, не станут дыбать твоего мокрушника! Сук всегда размазывали!

Наклонился над угонщиком, тот взвыл:

— Макарыч! Пощади! Столько лет прошло! Я за это уже столько схлопотал! Хочешь, на всю жизнь обязанником стану! Верней собаки!

— Суке веры нет!

— Хочешь, выкуп дам за себя!

— И так все сдерну, никуда не денешься!

— Не позорь! — взвыл так, что в ушах зазвенело.

Но Макарыч не дрогнул. Ткнул шилом в щеку угонщика, мазнул нагаром по уколу несколько раз, потом, приложив обгоревшую тряпку к щеке «суки», ждал пяток минут, пока нагар впитается в кожу, чтобы стукач не смог смыть клеймо.

«Сука» дергался под ногой Макарыча, вдавившей в землю намертво. Но вырваться ему не удалось.

— Ну все! Свое я устроил. Теперь тебя бомжи, и те закопать откажутся!

— Макарыч! Не мучай! Отпусти! — вопил мужик, заливаясь слезами. На щеке его горела черная «муха», известная каждому сучья метка.

— Ну что? Будешь башлять? Иль по кускам тебя разнесу? — спросил Макарыч.

— Дети у него! Хотя бы ради них оставьте его! Трое дома ждут, — подал голос второй угонщик, сидевший на земле перед Виктором и Ленькой. Он ждал своей участи.

— Он, падла, еще и наплодил? — рассвирепел Макарыч.

— Сеструха моя — его жена. Откуда знала о таком? Три дочки у них! Старшей нынче в школу. А малая еще титьку сосет. Всего полгода ей.

Голодные все, как собаки! На работе почти год как зарплату не дают, вот и пошли в угонщики, не с добра!

Сами-то, — хрен с нами, детей жаль! Убьешь его, пропадут девчонки. Сеструхе их нынче не поднять одной. Ради них, прости

его, — попросил мужик, не веря, что слова, сказанные им, смягчат сердце человека.

— Темнишь, падла! «Липу» гонишь! Этот

козел

за башли фартовые души ментам закладывал. Такой с голоду не сдохнет!

— Мы тут неподалеку живем. В деревне! Километра три до нее! Не веришь, поехали! Сам увидишь! Наши избы рядом! Мне зачем брехать?

— Домой к «суке»? Ты что? Съехал? Я себя не в отхожке надыбал! А и детям, чем такого гада иметь в родителях, лучше век его не знать!

— Отца им кто заменит? Какой ни на есть, свой! Чужой о них заботиться не станет.

— Заботчика сыскали! — хмыкнул Макарыч. И матюгнувшись, велел встать меченому. Тот попытался, но ноги не слушались, не захотели удержать, и мужик снова рухнул на землю, испугавшись собственной беспомощности.

— Эх, ты, говно! Со страху весь расклеился! Послушай, коли так хреново дышишь, где выкуп возьмешь, чтоб мне отбашлять? — вспомнил Макарыч.

— Дом продам свой! Больше нечего. А мои — к нему жить уйдут. Авось не выгонит. Все ж родня! У него, кроме сестры, больше никого нет в свете. Хотя тоже жена и детей двое, — дрожал горлом меченый.

— Мать твою! И чего я раньше тебя не надыбал, сучий выкидыш! Размазал бы без жали.

— Да брешет он все! — не верил Виктор.

— Конечно, темнят поделыцики! На жаль давят, — поддержал Ленька.

— А ну, по коням! Если эти мудаки вешают нам лапшу на уши, обоих размажу!

— Зачем? Сдай их в ментовку за угон! Пусть в зоне парятся! — встрял Николай и добавил: — В твоей фуре горючка кончилась. Заправить надо.

Слив из второй машины пару ведер солярки, мужики втолкнули в кабину обоих угонщиков и поехали в деревню, где жили эти двое, кого сейчас везли связанными по рукам и ногам.

Фуры проехали пару километров, когда меченый сказал:

— Теперь надо повернуть направо, к лесу. Там наша деревня. В километре от этой дороги!

Шоферы свернули и поехали по указанному пути. И вскоре увидели небольшую деревеньку из горсти подслеповатых, кособоких избенок, разбросанных как попало.

— Вон та! Третья от лесу — моя! А рядом — его! — кивнул в сторону родственника.

Фуры, подкатив к самому дому, остановились. Из калитки к ним выскочила девчонка лет семи. Рыжая, конопатая. Она оглядела приехавших. Искала своих. И, не найдя, испугавшись чужих, юркнула обратно во двор.

— Бандитское семя! — сплюнул Макарыч. И увидел в заборе два любопытных детских глаза. Они следили за каждым движеньем и шагом чужаков.

Макарыч огляделся. Вон и в соседней избе занавески на окнах раздвинулись. Чье-то лицо мелькнуло. Там, дальше, из ворот дед кряхтя вышел.

Степенно на лавочку присел. На машины смотрит пристально. А вот тут, напротив, целый выводок ребятишек прилип носами к стеклу. Из дома меченого женщина вышла. Коса из-под косынки вывалилась. Растрепалась по спине ручьем волос. Лоб в поту. Глаза испуганы. Что-то тревожит бабу. Предчувствие беды?