Подкидыш

Нетесова Эльмира Анатольевна

Та соглашалась, пока не наступала ночь. А потом ревела втихомолку от обиды на всех разом.

До Нового года оставалась последняя неделя. Бабы, как всегда, заранее готовились к нему, к предстоящему Рождеству Христову. Побелили все комнаты, вымыли окна. Отскоблили полы. Перемыли все чугуны, перестирали все. Стали готовиться к праздничному столу.

— А елка у нас будет? — спросила Ленка Стешку.

И та руками всплеснула:

— Верно! Как же без нее? Ведь Новый год! Он с детства помнится. Прежде всего — нарядной елкой. Ее мне

приносил отец…

«А моим только я! И никогда у них не было Деда Мороза, только мы — две снегурочки, старые дурочки», — подумала невесело. И, предупредив Варвару, с утра ушла в лес, заткнув топор за пояс.

Снег скрипел под ногами. Оседал. Стешка проваливалась по колени, по пояс. Вылезала и снова шла, высматривая елку на праздник детям. Вот одна приглянулась. Пушистая, небольшая. Полезла к ней. И провалилась почти по пояс. Подтянуться, да и вылезти. Но за что ухватишься, кругом сугробы, как злые соседи, — рук не протянут, не помогут. Лишь высмеют.

Стешка барахталась с полчаса. Замерзла, выбилась из сил. И заплакала горько, как ребенок. От всего разом. Сначала тихо, потом и в голос. Дома сдерживалась. Стыдилась дочек, матери. А тут никто не увидит, не осудит. Сколько она ревела? Сама не знала. Как вдруг услышала строгий голос:

Чего воешь?

Стешка увидела лесника. Седой, крепкий старик смотрел на нее с укором:

— Понятно, за елкой пожаловала! Сама чуть не загинула! Так-то вот, бабонька. Опрежь чем в лес идти, со мной стоило поговорить. А не по-бандитски сюда влезать. Ну, давай руку! — выдернул Стешку из сугроба.

Уже в избе лесника, отогревшись чаем, разговорилась с лесником и его женой, приветливой, доброй старушкой:

— Так ты дочка Василия, стало быть? Его мы знаем. И Варвару. Бывали у вас. Ты тогда училась.

Стешка рассказала лесникам о себе, своей невезучей судьбе, об Александре.

— Нешто впрямь считаешь себя невезучей? — удивился лесник и продолжил: — Невезенье — это хворь, старость, другие несчастья. Ты же, слава Богу, здоровая, молодая! Семью, дом, хозяйство имеешь. А мужик сыщется, когда Бог даст. Не спеши. Не торопи время. Всему свой час!

— Не всяк мужик — подарок! Иной с рожи пригожий, зато внутрях — труха заместо души. Может, подвезло, что он не возвернулся! Чтоб лишних бед не стряслось, Господь уберег! — успокаивала бабка.

— Воротится он к ней. Не мели пустое! — осерчал старик. И увидев, что Стешка окончательно пришла в себя, сказал: — Елку я тебе сам вырубил. На дворе дожидается. Коли нынче воротиться хочешь, торопись, скоро смеркаться будет. Единое проскажу тебе, Стешка, отец твой был хорошим человеком. Я его много годов знал. Он нигде не опаскудился. И ты не срамись. Лицо и имя береги. Они — на всю судьбу единые. И гордость свою не роняй нигде. Бога бойся. У него себе судьбу проси, а не через газету! — сдвинул брови.

Стешка всю дорогу обдумывала эти слова лесника. И решила для себя:

— Будь что будет. Но объявленье в газету больше давать не

стану. Не надо срамиться. Коль не вернулся Александр, значит, так надо. Не стоит ему звонить. Не надо звать помощников. Сами станем жить. Не позорясь, — роняла баба слезы на колючий снег.

Во двор она вошла, когда совсем стемнело. Увидела мать и девчонок, прильнувших к окну. Они ждали ее. У Варвары слезы ручьями. Спешно отмахнула их ладонями. Увидела дочь и ожила.

— Мамка! Больше нам не надо елку. Без нее обойдемся. Мы все исплакались, боялись за тебя! — повисли на шее дочки.

— Теперь уж чего бояться? Принесла! Завтра наряжать станем. Сегодня я устала.

— Нынче пироги будем печь! Тесто уже готово. Начинку тоже положила по мискам. Вот духовка прогреется и начнем. А ты покуда поешь, — предложила Варвара.

Стешка рассказывала ей о встрече с лесниками. Боялась что-нибудь упустить. И вдруг заметила, как мать улыбается:

— Это ты Савелия встретила. Знаю я его уже давно. Много лет минуло с той поры. Он еще молодым был тогда. Да и мне — не больше шестнадцати. Заслал он к моим родителям сватов. Порешил меня в жены взять. Не сбрешу, ладный с себя, всегда тверезый. И руки при месте. Но сердце к нему не лежало. Спросил тятька, пойду ли за Савелия. Я отказалась. Ответила, что не мил. Так-то и ушли они. А через год за твоего отца вышла. Женился и Савелий. Много лет прошло. И встретились мы с им в тайге. Я дрова готовила для дому. Он подошел. Сам все справил. А перед тем, как мне уехать, сказал: «Сколько годов минуло, а я тебя и теперь во снах вижу. Прежней, молодой, как тогда. И все зовешь меня. Встану со сна, не то что перед старухой, перед своей седой бородой совестно. Но что тут смогу? Ни годы, ни седина не стерли память. И сердце все еще любит тебя. И с разумом в разладе…»

— Мне жаль его стало. Ведь мы стариками сделались, а в сердце — молодая память живет. Сама по себе. И не дает забыть ничего, — вздохнула Варвара тяжко.

— А ты жалела когда-нибудь, что вышла за отца?

— Ох, Стешка, не об том! Судьбу нашу корявую, случалось, кляла! Измотала она нас, измучила. Просветов не было. Какие бывали, не поспевали продохнуть. А на Васю я не забижалась. Не за что. Не столько он жил, сколько маялся, — раскатывала Варвара тесто.

— А вот я, дура, тебя не послушалась. Как жалела о том. Прости ты меня, глупую! Если б можно вернуть назад время, — запоздало посетовала Стешка.

— Об чем теперь печаль? Мужик был никчемный! А и хрен с ним! Зато у тебя дети имеются. У него ничегошеньки нет! Думаешь, в радость одному? Нет, Стешка! Лихие минуты завсегда приходят не спросясь. Даже в радости. Кто его поддержит да поможет? Кто успокоит? Некому! Вот то-то и оно! Жизнь с него за все спросит. И за детей, каких кинул. За невольное сиротство и слезы, за твою изломанную судьбу! — уложила пирог на противень, сунула в печь, вернулась к столу.

Стешка заканчивала плетенку на последнем пироге.