Подкидыш
Шрифт:
–Не нужно ли тебе еще чего-нибудь? – спросила у Луки молодая монахиня.
–Нет, мне всего довольно, спасибо большое, – неловко поблагодарил он, чувствуя себя в ее присутствии несколько скованно – ведь он не разговаривал ни с одной женщиной, кроме собственной матери, с тех пор, как в возрасте одиннадцати лет поступил в монастырь. – А как мне тебя называть, сестра моя? И чем ты здесь занимаешься?
Она приветливо улыбнулась, и эта сияющая улыбка показалась ему просто прекрасной.
–Меня зовут сестра Урсула, а здесь я ведаю раздачей милостыни и отвечаю за управление всем хозяйством. Я очень рада, что к нам наконец прислали следователя. Меня давно уже не покидает тревога из-за того, что творится в монастыре. И я очень надеюсь, что вы поможете нам разобраться, что здесь происходит, и спасете нас…
–Спасем?
–Видишь
Лука старательно подбирал хлебом густой соус, стараясь сосредоточиться на еде, чтобы скрыть ужас, охвативший его при этих словах.
–Неужели сам Сатана?
Сестра Урсула перекрестилась – быстрым, почти машинальным движением истинно верующей.
–Порой мне кажется, что все действительно очень плохо, а порой – что я веду себя как ребенок, который сам себя тенями пугает. – Она застенчиво улыбнулась, словно извиняясь перед Лукой. – Ты вскоре и сам все поймешь и рассудишь. Думаю, ты сумеешь раскрыть истинную причину наших бед. Но если нам так и не удастся избавиться от сплетен, буквально опутавших наш монастырь, то все пропало: ни одно знатное семейство не пошлет больше к нам своих дочерей; уже и теперь многие фермеры и крестьяне отказываются торговать с нами. Моя обязанность – обеспечить аббатству возможность зарабатывать на свое содержание, продавая на сторону кое-какие наши изделия и продукты, чтобы потом на вырученные деньги покупать то, что нам необходимо. Но что я могу поделать, если крестьянки даже говорить с нами отказываются, когда я посылаю сестер-мирянок продать наши товары на рынке. Разве можно вести торговлю, если люди не хотят ни продавать монастырю ничего, ни что-либо у нас покупать? – Сестра Урсула тряхнула головой, словно останавливая себя. – Извини, сейчас я уйду, чтобы ты мог наконец спокойно поесть. А когда пообедаешь, кухарка покажет тебе твою комнату в домике для гостей. Благослови тебя Господь, брат мой.
И Лука вдруг вспомнил, что совершенно забыл помолиться перед трапезой. «Господи, она же подумает, что я невежественный, невоспитанный дикобраз, а не будущий священник!» – в ужасе думал он, вспоминая, как пялился на нее, точно последний дурак, как все время заикался, говоря с нею. Увы, он вел себя как зеленый юнец, никогда в жизни не видевший красивой женщины, а совсем не как взрослый мужчина, занимающий достойное положение в обществе и прибывший сюда для проведения расследования по поручению самого папы римского. Что же она должна о нем думать?
–Благослови тебя Господь, сестра-алмонер [5] , – неловко ответил он.
Сестра Урсула поклонилась и, пряча улыбку при виде его смущенного лица, неторопливо пошла прочь, а Лука смотрел ей вслед и не в силах был оторвать взгляд от плавно колышущегося в такт шагам подола ее светло-серого шерстяного одеяния.
А в апартаментах госпожи аббатисы, расположенных на первом этаже у восточной стены прямоугольного монастырского двора, слегка приоткрылись ставни, и две пары глаз стали внимательно следить за сестрой Урсулой, которая, освещая себе дорогу, легкой изящной походкой пересекла двор и скрылась в своем крыле.
5
Алмонер – человек, которому поручена раздача милостыни церковной общиной, монастырем, каким-либо учреждением или правителем.
–Она поздоровалась с ним, проводила в трапезную, но, похоже, ничего ему не рассказала, – шепнула Изольда.
–И он, конечно, ничего не обнаружит, пока ему кто-нибудь не поможет, – кивнула Ишрак.
Девушки отступили от окна и бесшумно затворили ставни.
–Ах, если б я знала, как мне поступить! – сказала Изольда. – Но я просто в растерянности, и некому дать мне совет.
–А как поступил бы твой отец?
Изольда усмехнулась.
–Ну, во первых, мой отец никогда бы не допустил, чтобы его силой сюда загнали. Он бы жизни не пожалел, но
Она отвернулась и решительно смахнула с ресниц навернувшиеся некстати слезы. Ишрак ласково погладила ее по плечу и сказала:
–Не вини себя, ведь мы действительно ничего не могли поделать, когда нас сюда отправили. Да и теперь, когда мы понимаем уже, что все здесь идет наперекосяк, мы по-прежнему ничего сделать не сможем, пока не поймем, что же тут на самом деле творится. Но жизнь идет, и все меняется прямо у нас на глазах, пока мы, совершенно беспомощные, ждем какой-то развязки. И эта развязка непременно наступит, даже если мы сами по-прежнему будем бездействовать. И она станет нашим единственным шансом на спасение. Возможно, именно тогда дверь нашей тюрьмы внезапно распахнется перед нами, и мы должны быть к этому готовы.
Изольда взяла руку подруги, лежавшую у нее на плече, и прижала к своей щеке.
–По крайней мере, у меня есть ты.
–Я всегда с тобой.
Спал Лука крепко; его не смог разбудить даже звон монастырского колокола на башне у него над головой, возвещающий час молитвы. Но в самое темное время суток, где-то около трех утра, сон Луки все же был нарушен чьим-то пронзительным воплем; затем послышался топот множества бегущих людей, и Лука мгновенно вскочил с постели, нашарил под подушкой кинжал и выглянул в окно.
Монастырский двор окутывала ночная мгла, но в бледном лунном свете все же было видно, что через вымощенный булыжником двор к воротам стремглав мчится женщина в чем-то белом, а потом обеими руками вцепляется в тяжелую перекладину мощного засова, пытаясь его отодвинуть. За женщиной в белом гнались три монахини, а из привратницкой ей наперерез выскочила могучая сторожиха и схватила ее за руки; однако беглянка не сдавалась и все цеплялась, как кошка, за деревянную перекладину.
Но вот монахини настигли ее, и Лука снова услышал тот же пронзительный вопль; беглянка все продолжала отчаянно кричать, но под тяжестью навалившихся на нее тел колени ее подкосились, и она упала на землю. Лука мгновенно натянул штаны и сапоги, набросил прямо на голые плечи плащ и стрелой вылетел из своей спальни во двор, на ходу пряча кинжал в ножны, заткнутые за голенище сапога, и стараясь держаться густой тени, отбрасываемой зданием аббатства, чтобы монахини его не заметили. Он хотел подобраться к ним как можно ближе и непременно рассмотреть их лица в призрачном свете луны, чтобы при следующей встрече иметь возможность узнать их.
Привратница подняла факел повыше, светя монахиням; они подняли женщину в белом с земли и куда-то ее понесли; две из них поддерживали ее за плечи, а третья – за ноги. Когда ее проносили мимо Луки, он прямо-таки вжался в спасительную тень какого-то темного дверного проема, и его не заметили, хотя прошли совсем близко, и ему было хорошо слышно, как тяжело они дышат; по лицу женщины в белом текли слезы.
Зрелище было в высшей степени странное. Лука обратил внимание на то, что, когда монахини подняли беглянку с земли, одна ее рука упала и повисла совершенно безжизненно: женщина явно была без сознания. Видимо, чувств она лишилась уже в тот момент, когда ее оторвали от запертых ворот. Голова ее бессильно запрокинулась назад, тонкие кружева ночной сорочки и полы длинного капота волочились в пыли. Впрочем, на обычный обморок это было как-то не очень похоже. Казалось, девушка уже простилась с жизнью – глаза закрыты, юное лицо безмятежно, – и тут Лука вдруг заметил такое, что, не сдержавшись, охнул. На безжизненно свисавшей почти до земли руке девушки была отчетливо видна сквозная рана в ладони, откуда обильно сочилась кровь! Вторую руку заботливо приподняли и уложили вдоль тела, но Лука все же сумел увидеть, что и под ней на капоте расплывается кровавое пятно. Господи, да у нее же руки распятой! Лука похолодел от ужаса, но заставил себя остаться на месте, по-прежнему скрываясь в глубокой тени. Он был не в силах отвести взор от этих странных и страшных ран, а потом обратил внимание и на кое-что еще, произведшее на него не менее жуткое впечатление.