Подгоряне

Чобану Ион Константинович

других случаях. Отчасти он был прав: расставшись с решетом (у совхоза теперь

было чем очищать зерно), дедушка перестал чихать очередями, как в прошлом.

Раньше весь двор оглашался его громоподобным, раскатистым чихом.

Великие мастера по части храпа и чиханья, даже наши лошади с любопытством

высовывали из хлева свои морды, когда за это дело принимался дедушка. Дав

крупнокалиберную очередь, дедушка начинал отчаянно материться. Ругал свой

картофелеобразный большой

нос, ругал лошадей, проявлявших повышенный

интерес, и за то еще, что после каждой его очереди они начинали

пронзительно-звонко ржать. Сами же лошади были недовольны, что концерт этот

продолжался недостаточно долго: они, казалось, готовы были слушать его с

утра до ночи.

В утреннем концерте, открываемом дедушкой, участвовала вся живность

нашего двора. Кабан в своей клети начинал стонать и жаловаться на что-то:

"оф! оф! оф!". Петухи оставляли свои гаремы и, громко хлопая крыльями,

взлетали на забор и орали там во всю свою кочетиную глотку, готовые вступить

в немедленную драку с соседними петухами и с самим стариков. Дедушкино

чиханье заменяло всем им горн, которым будят на заре и людей, и животных. К

тому же население двора знало: за дедушкиным чиханьем последует кормежка - в

яслях у лошадей появится охапка сена и сноп люцерны; курам посыплют на земле

зерно и отваренную крупу; кабан получит похлебку, он уже недовольно

похрюкивал, находя, что ее долго не приносят. Звенели в подойниках первые

струи молока. Двор пробуждался.

Теперь дедушка чихал редко, без прежних очередей и музыкального

сопровождения. Но храп у него был таким же, как и прежде. К храпу

прибавлялось скрежетание зубами, когда старик ворочался с боку на бок во

сне. Скрежетал так, словно бы кто-то выскребывал ножом дно тарелки. Сейчас и

сон его едва ли назовешь крепким и здоровым. Старик просыпался от малейшего

шороха. Вскакивал и усаживался на свой стульчик. И вновь засыпал, уже сидя

на нем. В таком положении он не храпел во сне. Это нас очень удивляло. Даже

тихого сопения не издавал его великолепный нос. Похоже, он просто

подремывал. И этот заячий сон старика очень пугал маму: "Ах, боже ты мой!

Отчего же он не храпит? Да живой ли он? Умрет еще вот так, без свечки!"

Дедушка удалился от стола, а Никэ от виноградников Ротшильда в Бордо

перекочевал на выращивание сахарной свеклы в Англии. Дедушка и слыхом не

слыхивал, что его младший внук побывал на берегах туманного Альбиона.

Дедушка безмятежно спал, как не спал уже давно. Металл, звучавший в его

храпе, отдавался в луковице церковной колокольни, там, в конце кладбища,

через дорогу.

Никэ на какое-то время становился

самокритичным. Рассказывал, что на

одной английской ферме утром их обслуживал за столом негр. Он был одет в

черный, как смола, фрак. Лишь на груди выглядывала белая накрахмаленная,

украшенная цветочками и кружочками рубашка с кружевом. Он был удивительно

похож на громадного ворона с белой грудкой. Утром встречал гостей с

серебряным подносом, уставленным многочисленными рюмками. Перед ранним

завтраком гости должны были отведать винца (почему-то обязательно

итальянского) в холле. Вино было цвета кожи холеной аристократки. Как-то

поутру Никэ увидал в кармане негра торчавшую салфетку либо полотенце, решил,

что у этого господина вываливается из кармана носовой платок, и обратил на

это внимание официанта. Негр рассмеялся. Вынул из кармана белое полотенце и

положил на левую согнутую руку. Как бы в благодарность за такую "услугу"

негр положил перед Никэ тарелку с ломтиками хлеба, который обычно не подают

на европейских столах. Выходит, что бестактность Никэ сослужила ему добрую

службу: он получил хлеб, который тщетно искали его тоскующие глаза.

Обычай не подавать хлеба на стол Никэ, разумеется, не понравился. Но

выращиваемая на ферме свекла привела его в сущий восторг.

– Подумайте сами: англичане собирали до двухсот - двухсот пятидесяти

центнеров корнеплодов с гектара, мы получали в два почти раза больше, а

конечный результат, то есть сахар, выходил в том же размере, что и у нас.

Это же не свекла у них, а сам сахар! - восторгался Никэ. - Выходит, -

размышлял он вслух, - мы загружаем кузова грузовиков и вагоны товарных

поездов не свеклой, а водой! Миллионы тонн воды гоним по автострадам и

рельсам!..

– Ну, ну, ты уж очень разошелся! Не низкопоклонствуй. Теперь вон на

Украине стали считать центнеры сахара, а не тонны воды!

По характеру своему Никэ был порывист и нетерпелив: стоит ему увидеть

где-то какое-нибудь новшество, он готов уже немедленно внедрить его в своем

хозяйстве. Отец же был по-крестьянски нетороплив, осторожен и не шибко

доверчив. Прежде чем во что-то уверовать, он должен хорошенько вглядеться в

это "что-то", пощупать его собственными руками, раз, и два, и три, и четыре

раза проверить опытом. На его веку что только не делалось с землей, какие

только методы ее обработки не применялись, и далеко не все они приносили

землепашцу радость. Через множество порогов недоверия прошел отец. Сперва не

верил в тракторы, смеялся, когда к шинам "Универсала" "пришпандоривали"