Подарок Параскевы
Шрифт:
Как-то на Крещенский Сочельник нагнала его Олеся, соседская девчонка, восьмиклассница. Шёл он, задумавшись, а тут шаги: чирш, чирш, чирш — шаги быстрые, по снегу нагоняют:
— Дядя Матвей! Дядя Матвей! Погодите.
Матвей оглянулся, увидел девчонку и подождал, когда Олеся подойдёт.
— Матвей Ильич. У вас же баня есть, правда?
— Д-да. Есть баня. А что ты хочешь, Суворова? — не поднимая по обычаю глаз, ответил Матвей вопросом на вопрос, теребя пальцами межбровье и кончик носа.
— Подруга из города приехала, бабы Агнессы правнучка. Знаете её? Я обещала, что мы гадать
Матвей, не дослушав, вперёд пошёл. К воротам. Не жалко, конечно, но нужно будет пойти в баню и подтопить печь. А он в баню, как на Голгофу ходит. Какой здесь суженный?.. И соседи. Что соседи подумают? Девчонки, малолетки у него в бане! Нет. И мечтать нечего.
— Дядя Матвей… дядя Матвей, вы же добрый! Пожалуйста. Я всегда ребятам говорила: вы мужчина что надо. Что с вами всегда можно договориться… Неужели зря вас защищала… — уже поникла духом
Олеся, видя, что Матвей пытается избежать разговора, укрыться от неё за калиткой…
Но тут буквально на последнем слове учитель труда неожиданно остановился.
«И в самом деле, жалко, что ли? Ну, подумают… мне уже терять, пожалуй, нечего…»
— Когда? — буркнул он, из-под бровей глянув на Олесю.
— Сегодня ближе к полуночи! Сегодня же Сочельник, — взвизгнула от радости Олеся.
— Приходите. Подтоплю баню, чтобы не замёрзли.
Разрешил… так пришлось наступить себе на горло и ближе к одиннадцати отправиться в баньку. Напихал стружки в печь, что от поделок всегда в доме была, раскочегарил, подкинул дровишек в топку и заревел в бане огонь. Огляделся Матвей по сторонам: холодно, темно, на стенах, на полках пляшут оранжевые огоньки пламени из печи. Сиротливо стало Матвею. Папашу вспомнил и сразу заговорил вслух, чтоб слёзы отогнать:
— Ну вот. Что морозиться-то девчатам. Ночью, да в чужой бане…
Глава 2: Банница
— Олесь, страшно. Мало ли что в голове у этого Матвея. А мы ж по-серьёзному гадать будем. С раздеванием, — забеспокоилась Женька, остановившись у ворот и поглядывая то на окна Матвеева дома, то на подругу. Она жила в городе, а в Ольгинку приезжала только на каникулы к бабушке.
— Не бойся, Жень. Матвей хоть и страшненький, но хороший. Просто не повезло ему в жизни. Заячья губа сделала его замкнутым и стеснительным. Так моя бабуля говорит. Смотрит исподлобья, словно замышляет плохое, а это ведь не так! Он добрый и мастер на все руки. Наличники какие нам настрогал, видела?
— Ну да, это точно! Совсем не то, что детей строгать по ночам в бане… Не хочу ещё одного мелкого! Достала эта малышня! — всерьёз завозмущалась Валя, у которой кроме двух братьев, ещё три сестрички было, одна другой меньше, а мать опять на сносях.
— Женька, за Матвея отвечаем. Он не опасный. Не позарится и подглядывать не будет. Побоится
— Ага! А как детей делать, он только в теории, наверное, и знает… — услыхал Матвей звонкий шепоток у своих ворот, стоя в дверном проёме.
«Да уж! А ведь встретить вышел!»
Обидно такое слышать от мелкоты. Матвей и правда не думал подглядывать. Малолетки, что с них взять. А он не извращенец какой-нибудь. Не повезло в жизни — это правда. Но то не даёт никакого права расчеловечиваться. Дичь всякую творить…
И правда, добрым он был, Матвей. С широкой душой. Одно плохо — не знал никто, сколь добра в его душе, сколь нежны и искусны его умелые руки. Сколько интересных задумок в голове… Закружиться, порой, канитель мыслей завертится, засверкает яркими красками, а он полюбуется маленько, сгребёт всё в ладонь и за пазуху. С глаз долой, из сердца вон! Если какие идеи и получали воплощение, то только в дереве.
Только дерево мог оглаживать, шлифовать, лепить из него невиданные узоры. С людьми так не получалось. Им крутили! Его грубо отёсывали и охаживали поленом по боками. Фигурально, конечно. Но иногда и грубой силы не нужно, чтоб сделать больно человеку.
Не знал, не ведал он ласки людской. И как сам может быть ласков, не предполагал. Как могут искриться счастьем глаза, а тело страдать не от мозолей и ушибов, а от неги и исступления — не знал! Судьба-злодейка не давала ему шанса испытать радость любви и близость с женщиной, обнять родное дитя. Никто не позарился на его внутреннюю красоту, пугаясь внешней. И все бабы, что есть, воротили от него носы.
«Даже пигалицы эти…»
Перетерпел обиду. Впустил негодниц и, возвратясь в дом, шарахался бессмысленно из угла в угол, припоминая ещё долго дерзкие неприятные слова, поджимал губы, что-то бормотал себе в оправданье. Потом лёг. Но, провозившись на кровати часа два, уснуть Матвей так и не смог. Вышел, укутавшись в одеяло, на двор, свежего воздуха вдохнуть. Втянул ноздрями снежную пыль: «Хорошо!»
Зима тёплая выдалась.
«Вон чо! Нуль на градуснике!» — восхищенно охнул Матвей, всмотревшись в градусник, прислоненный к оконному стеклу со стороны горницы и тут услыхал, как неподалёку девчонки шепчутся. Зажмурился, встал за углом и прислушался. Интересно же получилось у них, али нет? И… только ли девкам можно гадать «на суженного» — парням тоже позволено?
Девчата покурлыкали тихонько, как птицы ночные, у входа в баньку, и снова скрылись внутри. Стало тихо и муторно на душе. Тоскливо как-то. Вдалеке голоса и смех, веселье по домам, а он тут один, не знамо что ожидает. Такие минуты он не ненавидел с каждым годом всё больше — внезапного затишья. Они будто обещали что-то, как то самое «затишье перед бурей». Появлялась паника, ожидание, колоток в груди, а в итоге ничего. Пшик!
Сел на крыльцо и сидел так Матвей, ожидая чуда? не чуда? пока девчушки с визгом не выскочили из бани гурьбой. Дверь нараспашку, одежонку на ходу застёгивают — прочь, бегом со двора! Только белые маленькие грудки и икры, опоясанные чёрными валенками, мелькнули в темноте и исчезли, взбудоражив сонное Матвеево сознание.