Подари себе рай
Шрифт:
— Вы, вероятно, удивились, что это за шумная гульба идет в солидном респектабельном магазине? Да?
— Признаюсь, удивился.
— Я так и думал. — Богуславский подмигнул, пригладил аккуратные усики. — Собрались друзья Крыси Вишневецкой… Простите, вы, я надеюсь, знаете, кто это такая?
— Нет, не знаю, — со вздохом признался Сергей, вспомнив слова Менжинского.
— Крыся — великая певица! — воскликнул с пафосом Богуславский. — Всю Европу объехала. Везде аншлаг — в Лиссабоне и Лондоне, Париже и Мадриде, Вене и Стокгольме. А Берлин! — Он всплеснул руками и несколько раз цокнул языком. — В Берлине ее не отпускали со сцены тридцать
— Выходит, бенефис ее справляете? — засмеялся Сергей.
Богуславский взмахнул рукой:
— Обмывается ее бо-о-о-льшая покупка! Сегодня она приобрела у меня спальню самой пани Валевской.
— Той самой? Настоящую?
— Вы знаете, и у меня были сомнения. Но специалисты утверждают — да! Приезжал даже эксперт из Франции, обнаружилась эта спальня случайно в одном из имений Потоцких. А теперь пойдемте, я познакомлю вас с Крысей и ее друзьями.
— Удобно ли? — замялся Сергей, лихорадочно прикидывая все «за» и «против» такого шага. — И как, кем вы меня представите? Сами же говорили про острие кинжала.
— На этот счет не извольте беспокоиться, представлю в лучшем виде.
И, видя, что Сергей все еще колеблется, заверил:
— Моими гостями бывают главным образом друзья России. Не те, кто на каждом перекрестке кричит: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Таких в Польше моментально отправляют за решетку. Нет, те, кто носит Россию в сердце.
Сергей и Богуславский прошли в правую комнату. Она была большой, немногочисленная легкая мебель со светлой обивкой усиливала ощущение простора, спокойствия, умиротворенности. На трех софах стиля рококо полулежали-полусидели три пары. На маленьких столиках стояли бутылки, блюда с закусками, вазы с фруктами и конфетами. Окинув взглядом дам и кавалеров, изысканно, с иголочки одетых, Сергей мгновенно узнал двоих: фото Крыси Вишневецкой и Юзефа Чарнецкого имелись в фототеке ОГПУ.
— Пани и Панове, — начал Богуславский тоном щедрого хозяина, жаждущего предложить дорогим гостям редкостное блюдо, — в Варшаве проездом из Совдепии известный художник Серж Полянский. Прошу любить и жаловать.
— Поляк? — удивленно вскинул брови Вацек Юзич, колбасный король, депутат сейма.
— Русский, — довольно резко ответил Сергей.
— Панове, — вмешался Чарнецкий. — При чем тут национальность? Художник — гражданин мира.
Депутат хотел что-то возразить, но ему не дал этого сделать Збигнев Збышко, редактор популярного еженедельника:
— Тебе, Вацек, следует всегда помнить одну вещь.
— Какую? — заинтересовался Богуславский.
— А вот какую. Он, — жест в сторону Юзича, — тезка главы ОГПУ Менжинского. И уже только по этому должен вечно испытывать чувство вины перед всеми поляками.
При этих словах певица осушила бокал вина и положила в рот маленький кубик ананаса.
— Збигнев, как всегда, прав. — Крыся подошла к Сергею, положила ему руку на плечо. — Жаловать его будете вы, панове. А мы, — она оглянулась на женщин, — мы будем его любить.
И, поднявшись на носки, она поцеловала Сергея в губы. «Красива, черт бы ее побрал! — подумал он, следуя за тянувшей его за руку к софе Вишневецкой. — Однако красота эта злая, хищная. Умный человек дал ей кличку Рысь. Проницательный».
— А вы с вашими холопскими штучками вечно норовите удовольствие подпортить, — проворчал Юзич. — Я же никогда не напоминаю вам, что вы, Збигнев, не шляхетского происхождения.
— Я сейчас вылью на вашу плешивую голову весь этот
— Господа, господа, — заговорил по-русски Богуславский. — Мы хорошо знаем вашу взаимную симпатию. Лучше давайте послушаем нашего гостя. Нам же интересно услышать из первых уст о жизни людей искусства в Москве. Многие уехали, но многие и остались.
— И вернулись, — подсказала Вишневецкая. — К примеру, Алексей Толстой.
— Большой и Малый, МХАТ, другие театры пополнились способной молодежью. Конечно, Репиных, Шаляпиных, Блоков за десять-пятнадцать лет не создашь, — не спеша начал Сергей. — Но есть Маяковский, Серов, Станиславский, Горький, Мейерхольд, Прокофьев. Растут Фадеев, Асеев, Шостакович, Эйзенштейн, Булгаков. Слов нет — бывает и холодно, и голодно. Но есть главное — востребованность художника обществом.
— А что вы, лично вы как художник думаете о черном квадрате? — Юзич с любопытством ожидал ответа, хотя этот вопрос предварительным сценарием встречи предусмотрен не был. Чарнецкий одобрительно кивнул Вацеку. «Как здорово, что буквально на днях Иван, Никита и я говорили на эту тему, — подумал Сергей. — А то этот Богуславский со своим экспромтом об известном художнике из Москвы подвел бы меня под монастырь».
— Если бы Малевич создал «Три богатыря», «Грачи прилетели», «Над вечным покоем», «В чем истина?», «Апофеоз войны», «Иван Грозный убивает своего сына», «Не ждали», я имею в виду — хоть одно из этих полотен, и «Черный квадрат», я подчеркиваю — «и», тогда был бы предмет для диспута. Мы же говорим об искусстве, а не о выкидышах искусства. Не так ли, господа?
Наступило молчание, которое прервала Крыся.
— Серж нравится мне своей решительностью, — сказала она, гладя его по плечу. — Малевич, как и Кандинский, и многие другие, решительно отвергает старое искусство. Серж и многие другие не менее решительно отвергают Малевича и то, что называется «новое искусство». Вообще Россия сегодня одержима решимостью во всем: в переделке мира, в искусстве, в политике. Не то что усталая, дряхлая Европа!
— Будь она решительнее, большевиков бы… — начал было захмелевший Юзич и вдруг осекся под свирепым взглядом Чарнецкого. А тот, мгновенно приняв улыбчивый вид, заявил:
— Предлагаю тост за пана Полянского и за его творчество. Вы, насколько я понял, пейзажист?
— Нет, — ответил с улыбкой Сергей. — Я портретист.
Богуславский наполнил бокалы зубровкой, восемь рук сдвинулись в центре комнаты — дзинь!
Ах, этот звон наполненной живительною влагою посуды, будь она из самого дешевого стекла или из лучшего хрусталя; раздается ли он в бедняцкой хижине, обычной столовой или таверне, скромной холостяцкой квартирке или роскошном особняке, — фешенебельном ресторане, графском замке или королевском дворце; является ли влага простым виноградным вином или домашним самогоном, водкой, джином, виски, марочным коньяком или шампанским; пьют ли за здравие или за упокой, за новый чин или за старую дружбу, любовь и победу, горе или радость во всех их проявлениях, за ловкий обман или хитроумную махинацию, наконец — от невозможности не пить или просто от абсолютной возможности пить все, что только заблагорассудится — человек ожидает радостного облегчения, возвышенного полета мысли или сладостного забвения, заглушения совести или притупления всяческой боли — чувств и ощущений, которые без этой влаги ему неподвластны — да здравствует во веки веков этот великий звон, господа — дзи-и-инь!