Под солнцем свободы
Шрифт:
Мужи молчали. Радо с трудом овладел собой.
– С тобой Святовит, Исток! Приказывай! Мы твои слуги!
Вожди вернулись к войску. Войско одобрило распоряжение Истока и бесшумно двинулось к лесу, чтобы, укрывшись в зарослях, дождаться наступления зари.
Исток был доволен. Старейшинам он сказал правду, хотя и умолчал об основной причине, из-за которой отложил нападение до прихода дня. Впервые ему представлялся случай повести на битву дикий, но организованный и укрощенный отряд славинов, и он хотел это сделать по всем правилам воинского искусства ромеев. Он хотел обучить свой отряд, чтоб на этих дрожжах замесить потом тесто - всем племенем ударить на юг. Он понимал, что его ждет. Гунны были великолепными воинами, стойкими, послушными и упорными; тетиву они натягивали не напрасно и мечами размахивали не впустую. Грядущий
Словно пчелы от цветка к цветку, спешили командиры от воина к воину. Каждая группа воинов, каждый отряд имел свою точно определенную задачу. И каждую группу возглавлял командир.
Задолго до рассвета войско покинуло опушку леса и укрылось в чаще. Исток занял высоты и окружил лощину. При выходе из нее он расположил с двух сторон лучников, чтобы каждого беглеца они осыпали стрелами и сбивали с коня.
На рассвете отряд могучих копейщиков получил приказ с шумом и громом ударить в лощину в направлении лагеря. Сам же Исток с конницей притаился в лесу.
Громко загудели боевые козьи рога. Звук их разнесся по дубравам в безмолвии утра. Гуннам было достаточно первого вражеского сигнала. Пронзительно запела труба вархунов; услышав ее, кони в табуне заржали и бешеным галопом помчались в лагерь. Протяженные вопли и свист стрясли воздух. Гунны мгновенно взлетали на коней, будто земля сама отталкивала их. Не было никакой сутолоки, никакой паники, все шло спокойно и быстро, словно они уже целый месяц ожидали нападения.
Старый славин, закованный в железо, с сеткой на лице, укрытый огромным щитом, с длинным копьем в правой руке, вел копейщиков по долине к лагерю. Пели рога, славины, по своему древнему обычаю, издали устрашающий крик. Стройные шеренги разомкнулись и бешеным галопом понеслись на врага. Гунны встретили их тучей стрел. Подобно зимнему ветру в голых ветках деревьев свистели они в воздухе. Несколько славинов покатились в росистую траву. Ярость охватила остальных. Под прикрытием щитов они ворвались в неприятельские шеренги. Засверкали топоры, копья радугой заблестели над головами гуннов.
Те, забросив луки за спину, тоже взялись за длинные копья и кинулись на славинскую пехоту. Старый славин издал грозный клич, его отряд сомкнулся в непробиваемый клин, в острие которого встал сам Ярожир. Его копье вонзилось в грудь первого налетевшего коня, тогда конница гуннов раскололась и молниеносно окружила славинов, чтоб ударить им в спину. Клин повернулся, но Ярожир не сумел сохранить строй. Отряд распался, первые славины повисли на копьях гуннов. Но в этот миг высокими голосами запели византийские трубы. Справа и слева кинулась на гуннов конница Истока. Те растерялись и отступили. Но только на одно мгновенье. Баламбак, командовавший гуннскими войском, что-то прокричал, словно разъяренный ястреб. Увидев сверкающие доспехи и грозные шлемы, он сразу оценил превосходство неприятеля. "Уходить!" - таков был смысл его крика. Лес копий поднялся над головами всадников, вихрем сорвалась с места гуннская конница и помчалась прямо на всадников Истока, чтоб пробить себе дорогу и уйти по лощине. Однако Исток предвидел это. Оба его отряда слились в одну сверкающую цепь, выставив вперед широкую, укрытую броней грудь. Славины кинулись навстречу гуннам, всадники схлестнулись с такой бешеной силой, что с обеих сторон в траву покатилась целая шеренга коней вместе с сидевшими на них воинами. Строй у гуннов и у славинов был разбит. В темной толпе гуннов сверкали светлые шлемы, блистали мечи, гунны побросали на землю свои копья. Битва распалась на множество отдельных ожесточенных схваток не на жизнь, а на смерть. Обезумели и кони и всадники: крик, стоны, звон мечей и треск доспехов, ржанье, воинственные кличи, атаки и отступления, вопли умирающих, потоки крови, неистовство коней, потерявших всадников. Словно вырвавшийся на волю дикий зверь, метался Исток по полю боя. Огненной молнией сверкал его меч. Там, куда он опускался, в смертной судороге корчился враг, кровь била фонтаном. Сквозь сетку на шлеме грозным огнем пылали глаза Истока. Стоило ему увидеть, что кому-то из славинов угрожает опасность, как он устремлялся туда на своем жеребце, единственном оставшемся в живых коне Эпафродита; сверкал меч - и гуннский конь навеки расставался со своим хозяином.
Гибли
Вихрь утихал. Несколько всадников преследовало группу гуннов, пробившихся сквозь славинский отряд. В конце ущелья их встретили лучники, свалили с седла одного, второго, третьего, но человек десять счастливо избежали стрел и вырвались в свободную степь.
Исток велел трубить отбой. С окрестных холмов хлынули волны славинов, заполняя лагерь. Плач, причитания женщин и детей понеслись к небу. Радо соскочил с коня и бросился в шатер, чтоб первым увидеть и обнять Любиницу. Исток среди мертвых тел искал Тунюша.
Напрасно, однако, разыскивал он предателя, напрасно Радо призывал суженую. Тунюша и Любиницы нигде не было.
16
Славины-победители предавались безудержному веселью. Строгого порядка, о котором мечтал Исток, как не бывало. Воины отстегивали доспехи, сбрасывали в кучу шлемы. Металлические кирасы были слишком тяжелы для их тел, громоздкие каски казались ярмом. Дикие молодцы разбрелись по лагерю и грабили, рвали, уничтожали все, что попадалось под руку; они связывали женщин, дрались между собой из-за красивых рабынь, вырывали друг у друга сосуды с вином, волокли мехи с маслом, резали овец, вонзали крепкие челюсти в копченое мясо. По всей котловине пылали костры, вокруг них с шумом толпились воины, гремели давории, жир стекал с вертелов, пламя пожирало дары Перуна и Моране.
Несколько старейшин вошли в шатер Тунюша. И замерли у входа, остолбенев и разинув от удивления рты. Блеск ослепил их. Невозможно было отвести глаз от великолепия, вывезенного из Константинополя, награбленного на юге и на востоке. В центре шатра на мягких перинах, словно вила, возлежала прекрасная Аланка.
Ее тело покрывало шелковое, украшенное тонкими кружевами платье, какие носили в Константинополе самые богатые аристократки, через плечо свисала волнистая, доходящая до полу стола, унизанная драгоценностями. На запястьях и возле локтей сверкали золотые браслеты, в иссиня-черных волосах сияла диадема. Ее бездонные глаза были устремлены на пришельцев, и в них не было мольбы о пощаде, губы ее выражали вызов и насмешку.
– Вон отсюда!
– воскликнула она, гордо выпрямляясь.
– Вон отсюда, рабы! Перед вами королева, жена великого гунна, сына Аттилы. Не оскверняйте своими ногами землю, по которой ступали ханы и короли. Пусть ваш старейшина сам придет говорить со мной, если ему дорога жизнь славинки Любиницы.
Воины, с улыбкой теснившиеся у входа в шатер, уже было протянули руки к Аланке, чтоб полонить ее, как и всех прочих женщин, но услыхав имя Любиницы, замерли и переглянулись.
– У нас нет короля и нет с нами старейшины. Мы и есть короли и старейшины народа. Говори, где Любиница! Ты - наша пленница!
– ответил ей самый старший, подступая ближе.
Аланка не шевельнулась, ни тени страха не мелькнуло на ее лице. Словно защищаясь, она подняла свою маленькую руку.
– Нет короля? У овец есть баран, у коз - козел, свиньи следуют за вепрем, а вы, славины, идете в бой без вождя? Аланка - королева и жена самого славного воина, какие есть на земле от Днепра до Константинополя, и она знает, что отборные гуннские воины с Баламбеком во главе разогнали бы вас и порубили в росистой траве, если б ваше скопище не вел кто-то поумнее вас. Пусть он придет, если ему дорога жизнь Любиницы. А коли не пожелает прийти, страшно отомстит вам орел мой Тунюш.
Снова переглянулись между собой воины. Речь шла о жизни Любиницы, и это обуздала их дикий нрав. Они покинули шатер, поставили перед ним стражу, а самый младший поспешил за Истоком.
Даже Исток поразился небывалому богатству и роскоши жилища повелителя гуннов. Таких сверкающих золотом покров ему не приходилось видеть у самого Эпафродита.
– Ты звала меня? Чего ты хочешь, жена храброго воина и повелителя гуннов?
– Ты вождь?
Исток знал, что славины снаружи слышат его. И чтоб не вызвать у них подозрений, будто он присваивает себе власть, сказал осторожно: