Под солнцем свободы
Шрифт:
Грек понял, отчего Спиридион не пришел к нему в дом обычным путем.
– Значит, ты не рискнул идти по улице?
– Custodia libera, светлейший, о, почему люди столь злобны? Может быть, дорога свободна, а может быть, и нет, кто знает? Из камня вырастет тень и схватит тебя за шиворот своей длинной рукой. Заранее не угадаешь. Поэтому я отправился водой, рискуя ради тебя жизнью, только ради тебя, господин. Скажи, зачем твоя милость толкает меня на путь, который ведет к смерти в тюрьме?
– Садись, Спиридион!
Евнух бросил на него взгляд,
– Садись и пей, Спиридион. Эпафродит справедлив. Тебя обидели, я вознагражу тебя за обиду.
Евнух с опаской присел, вздрагивая всякий раз, когда в трепетном свете проступали контуры стройных колонн.
– Говори, светлейший, быстрее говори, ведь кто знает, увидит ли меня живым утренняя заря.
Он пугался все больше. При малейшем шуме вскакивал и весь дрожал, ища уголка, где можно спрятаться.
А Эпафродит сидел спокойно. Его маленькие глазки следили за Спиридионом и словно говорили: "Играй, играй, скупец. За эту игру я тоже тебе плачу".
– Не бойся, Спиридион, в твоей голове достаточно хитрости! Даже если шея твоя окажется в петле, ты сумеешь спасти голову, я ведь тебя знаю.
– Моя шея уже в петле, и петля затягивается. Посуди сам, custodia libera! Я у тебя в доме в полночь! Говори, прошу тебя, или я уйду!
– Хорошо. Слушай. Ты не однажды оказывал мне мелкие услуги и не раскаивался в этом.
– Да, господин!
– Окажи мне еще одну услугу, и ты сможешь спокойно наслаждаться жизнью до самой смерти. Идет?
– Я готов, если смерть моя не придет завтра утором.
– Не придет!
Грек нагнулся к евнуху и устремил пронзительный взгляд на его хитрое лицо.
– Запомни, Спиридион, ты поверг меня в печаль и отравил мне жизнь, сообщив о том, что Исток в темнице.
Евнух раскрыл рот, но испугался колючих глаз грека и продолжал слушать молча с разинутым ртом.
– Исток для меня - жизнь. Однажды он спас меня от руки злодея. Справедливость и благодарность требуют, чтоб я теперь поступил так же. Поэтому завтра, как только первая полуночная стража станет на часы, ты покажешь мне путь в темницу, где сидит Исток.
Евнух отскочил, словно его укололи кинжалом; лицо его исказилось, он схватился за голову и застонал:
– Не могу, не могу! Смилуйся, господин! Не губи меня!
– Согнувшись в три погибели и размахивая руками, евнух искоса наблюдал за греком.
– Не можешь?
– серьезно произнес Эпафродит.
– Не могу! Ведь я умру, в то же мгновение испущу дух. Смилуйся, смилуйся, не губи меня!
Грек молча, серьезно смотрел на него.
Потом встал, вплотную подошел к Спиридиону, поднял сухой палец и произнес решительно и твердо:
– Спиридион, Эпафродит приказывает тебе, ты должен это сделать, иначе ты пропал!
Кастрат затрясся и опустился на пол.
– Отвечай! Звезды торопят, завтра в полночь ты будешь ждать меня в императорском саду и поведешь к Истоку.
Алчный евнух завертел головой на длинной шее и окинул взглядом перистиль.
– Что ты заплатишь
– чуть слышно спросил он.
– Тысячу золотых монет.
У евнуха сверкнули глаза.
– Тысячу, тысячу, - простонал он. Душа его ощутила всю слабость обладания таким богатством. Он стиснул пальцы и прижал их к груди, словно золото было уже в его руках.
– Отвечай!
– Хорошо, я буду ждать тебя, я укажу тебе путь, господин, а потом умру, знаю, что умру.
– Поклянись Христом!
– Клянусь Христом: завтра в полночь в императорском саду.
Эпафродит удалился в спальню. Евнух смотрел ему вслед, прикидывая в уме: тысяча золотых монет, тысяча...
Торговец вернулся и протянул тяжелый кошелек, - пальцы евнуха судорожно схватили его.
– На, это небольшая награда за сегодня. Сполна же ты получишь завтра.
– Но в саду стража, караул стоит и возле ворот. Меня пропустят, а тебя нет, господин!
– Это не твоя забота! Жди меня, достань ключи от коридора, остальное я сделаю сам. Иди, да не забывай о клятве. Иначе...
Эпафродит прошелся по перистилю. Лицо его светилось радостью победы. Евнух согласился. Золото околдовало его душу. Он проведет его к Истоку завтра в полночь кости будут брошены, и августа проиграет!
Грек поспешил в спальню. Там он написал письмо Абиатару, в котором просил завтра в полдень отдать деньги за дом, чтоб в полночь, когда его, Эпафродита, уже не будет в городе, тот смог вступить во владение имуществом.
Грек уже собирался лечь спать, последний раз у себя дома, но вдруг вспомнил еще о чем-то.
Из тщательно спрятанной шкатулки он извлек пергамен с подписью Юстиниана. Развернул его и опытной рукой написал слогом дворцовой канцелярии, что ему, Эпафродиту, разрешается посещение Ориона в темнице. Снова свернул пергамен, сунул его в серебряную трубку и туда же вложил перстень Феодоры.
"На всякий случай!" - решил грек и еще раз продумал весь план. Снаружи мягко шелестела Пропонтида, последний раз он слышал море в своем доме.
На другой день Эпафродит вышел из дома один - без рабов, без всякого блеска, пешком, в жалкой хламиде, с взлохмаченными волосами. На площадях народ приветствовал его сочувственными возгласами. Именитые горожане выражали ему свое соболезнование, толпа при виде оскорбленного благодетеля ипподрома громко вопила, заламывая руки. Эпафродит смиренно и печально опускал голову, но проницательные глаза его разглядывали толпу. Откровенно говоря, он не ожидал такого сочувствия, пусть, правда, и своекорыстного. В сердце его даже родилось озорное желание: а что, если выступить под аркадой на форуме Феодосия и рассказать людям правду об Истоке и о себе? Если при этом еще бросить в толпу несколько горстей серебра, то поднимется такая смута, что Юстиниан проклянет тот день и час, когда он возбудил следствие против него. Однако грек одолел искушение и стал обходить всех знаменитых юристов и асессоров, умоляя их о справедливом и милостивом дознании.