Под солнцем свободы
Шрифт:
Он чувствовал, что нервы его утомлены. Бессонная ночь, столько важных решений, умственное напряжение - он просто переутомился и поэтому, подобно влюбленным, видит ночь там, где светит ясный день.
Надо отдохнуть.
Утренняя прохлада в саду среди цветов быстро успокоила Эпафродита. Шаг его снова стал легким и плавным, как бывало, когда в этом саду он обдумывал свои дерзкие начинания. Каждый миг возникали новые мысли, каждый жест возвещал: "Вперед! Вперед! Все или ничего! Жизнь или смерть!"
Раздумывая
"Нет, невозможно! Я ошибся, Паллада! Она не настолько дерзка!"
И, словно освободившись от тяжкого груза, вздохнул облегченно и повернулся к дому, чтоб взглянуть на Радована. Надо было обо всем рассказать старику, предупредить его, чтоб он не проболтался за чашей. Неосторожный певец мог погубить их.
Радован проснулся и лежал на мягкой перине, заложив руки под голову. Он смотрел в потолок и не шевельнулся даже, услыхав шаги.
– Нумида!
– голос его был хриплым, он закашлялся и повторил: Нумида! Почему ты забываешь о том, что приказал тебе вечером господин? Почему? "Нумида - твой раб", - сказал он. А тебя и близко нет. И я, Радован, отец Истока, которого славят по всем кабакам, я, который спас жизнь Эпафродита, лежу здесь, голодный и алчущий. Эх, Нумида, Нумида!
Торговец улыбался, стоя у дверей. Ведь Нумида все утро покорно ждал за дверью, пока его призовет Радован.
– Хлыстом его, Радован!
Певец встрепенулся и оробел, увидев Эпафродита.
– Прости, господин, не обессудь! Я думал, это Нумида. Старый человек бестолков и болтает бог весть что.
Он встал и низко склонился перед греком.
– Садись, старик! Расскажи, что делается на свете. Нумида сейчас принесет завтрак.
– Не к спеху, он, господин! Человек рад покуражиться, когда так вот разболтается, как я у тебя. С тех пор как я ушел, ни разу не было случая приказать: Нумида, дай поесть, Нумида, пить хочу. Ни разу! Сам проси, сам ищи, сам заботься, чтоб хоть как-то брюхо набить. Посмотри, как я похудел!
– У Эпафродита отъешься!
– Неплохо бы, да только не выйдет. Не успею, Господин!
– Почему не успеешь?
– А, да ты же не знаешь, зачем я вернулся! Я думал прийти летом, а пришлось сразу назад поспешить.
– Лучше б ты здесь остался. Зачем ты ушел?
– Спроси богов, зачем бродит по свету певец, спроси, может, они тебе скажут. Да ведь не скажут, даже боги твои не скажут! Певец должен ходить, он не знает покоя; боги гонят его, а зачем - не говорят. Только присядешь и наешься, а в сердце стучит: "Иди!" И идешь.
– Зачем же ты тогда вернулся?
– Я наперед знал, что вернусь. И сказал об этом Истоку еще до ухода. Но где он, почему его нет возле отца? Хорош сынок. Отец страдает, а ему хоть бы что.
– Служба, почетная служба, старик! Управда
– Знаю, уже слышал в кабаке. Так ведь и полагается. Сын да не осрами отца своего! А теперь я скажу тебе, зачем я пришел: сын должен немедленно этой же ночью бежать отсюда и вернуться домой.
– Это невозможно!
– Необходимо! За Дунаем воцарился ужас. Этот песий сын Тунюш, на каждом волоске которого сидит по три дьявола, этот коровий хвост посеял войну между славинами и антами. Представь себе, между славинами и антами, между братьями! Кровь льется, голосят женщины, грады пылают, овцы бродят без пастухов, их дерут волки. Вот я и пришел за сыном, потому что струна родила меч, и раз уж он научился воевать, пусть поможет славинам погасить войну, задушить гунна, который науськивает и подстрекает, пусть подвесит его за пятки на дуб и установит мир между братьями. Видишь, для чего я пришел, и он должен пойти со мной!
– Горе и позор братьям, поднявшим друг на друга оружие!
– Не было бы горя, не было бы и позора, если б этот пес не мутил воду. И почему, черт возьми, Исток тогда не зарезал его? Я рожден не для битв, а для струн. Но с сыном и я на старости лет пойду в бой!
– Хорошо, старик, пойдешь, только немного погодя. Я открою тебе великую тайну. Но если ты промолвишь словечко об этом, все боги на тебя ополчатся и принесут погибель и сыну и тебе самому.
Радован приложил руку к сердцу и торжественно произнес:
– Рта не раскрою, Святовитом клянусь, не раскрою, господин!
– Твой сын любит Ирину...
– Все еще? Неужели сын певца так верен в любви!
– Она достойна любви. Старый Эпафродит любит ее, как дочь, и пожертвовал ради нее огромным богатством, ради нее и ради Истока. Да и моя судьба положена на чашу весов, и я погибну, если чаша эта не перевесит!
Разинув от удивления рот, Радован бормотал что-то невразумительное.
– Удивляйся, старик, удивляйся и слушай! В Истока влюбилась другая женщина. Небезопасно называть ее имя в Константинополе. Грек осторожно оглянулся на дверь и шепотом произнес:
– Феодора!
– О боги, сама царица?
– Да, она!
– Ведь у нее, курвы, муж есть!
– Тише, не так громко!
Радован зажал ладонью рот.
– Но Исток отверг ее любовь и тем самым обрек себя на погибель.
Радован вцепился в свою взлохмаченную бороду, выругался и прошептал:
– Вот это так: кто с собаками спит, встает с блохами. Перуном клянусь, справедливо сказано!
– Поэтому Истоку надо бежать, чтоб спасти свою жизнь. Вместе с Ириной, которая сейчас находится у меня. Но сегодня и завтра этого сделать нельзя. У Эпафродита нет коней для побега. Отныне твоя первая забота, Радован, молчать обо всем...